Логово

Тяжело облокотившись на косяк двери, Эскулап постучал, сначала костяшками пальцев, затем кулаком. В доме – ни звука, ни движения. Он забарабанил рукоятью пистолета, готовый, если надо, разнести в щепки дверь – из каких-то потаенных закоулков организма явились последние резервы сил. Надо понимать, действительно последние…

Дверь подалась, приоткрылась. Незаперто. Он шагнул в полутьму сеней. Пес продолжал надрываться. Во внутреннюю, ведущую в дом дверь стучать не стал, сразу потянул за ручку – и здесь незаперто.

«Есть кто дома?» – крикнул он. Ответа не было. Эскулап шагнул в горницу. И сразу, с замершим сердцем, – к красному углу. Ждал самого гнусного – Евстолия росла и взрослела в годы расцвета воинствующего атеизма, и бабкины иконы могли легко отправиться в печку, или быть проданы за бесценок скупщикам, рыскающим по медвежьим углам Севера и Сибири…

Иконостас оказался на своем законном месте.

Эскулап остановился. Попытался успокоиться: нечему пока радоваться, нужной может и не быть, – ну внутри уже подрагивало, трепетало и звенело натянутой струной предвкушение успеха…

Зажигалка прыгала в пальцах, он никак не мог повернуть колесико, наконец бензиновый огонек затрепетал перед почерневшими, неразличимыми ликами… «„Зиппо“ плюс „Шелл“ – вот вам и лампада атеиста», подумал Эскулап в радостном возбуждении, торопливо проводя рукой вдоль образов, и хотел раскатисто, как встарь, хохотнуть шутке, первой своей шутке за минувшие дни, – и не хохотнул. Нужной иконы не было.

НЕ БЫЛО.

Он медленно опустил зажигалку. Подумал, что надо найти и расспросить хозяйку, может, не нравится ей этот образ, может, держит на чердаке, в куче хлама… – подумал тускло, как-то по инерции, и понял – никого не будет искать и расспрашивать, и даже не пойдет под живописный кедр, а просто сожмет прямо здесь губами пистолетный ствол, как младенец сосок матери, и попробует узнать, есть ли что-нибудь там, за гранью…

Он прикусил губу – сильно, до крови – красная струйка зазмеилась по подбородку… Боль отрезвила, отогнала панику. Он заставил себя снова зажечь огонек, снова поднести к иконостасу. Всматривался в каждый образ самым внимательным образом. У третьей иконы лицо смутно изображенной фигуры даже не угадывалось – темное пятно неправильной формы. Но пятно было характерно вытянуто вбок. И слегка напоминало очертаниями морду зверя…

Он сорвал со стены тяжелую, странно толстую доску, поднес к окну… Надпись в верхней части рассмотреть даже на свету было невозможно. Эскулап послюнил палец, тер торопливо, результата не было – затем немного охолонул, полез в сумку, достал кусочек ваты, пузырек с перекисью…

Буквы выступали кусочками, фрагментами…

ОНА!

Св. Вонифатий…

Охваченный ликованием, он не услышал за спиной скрип досок. И обернулся только на женский крик, удивленный и негодующий.

Святого Вонифатия правильнее было бы называть св. Бонифацием – католики, собственно, так его и называют, но у сибирских староверов иностранное имя немного видоизменилось.

Святой это старинный, жил и проповедовал среди ликийцев еще в третьем веке, там же и тогда же пострадал за веру (по одной из версий – был затравлен собаками). Обычная для веков становления христианства история.

Необычным было происхождение Бонифация. Принадлежал он к мифическому племени кеноцефалов – наполовину людей, наполовину волков. В волчьей своей ипостаси соплеменники святого разбойничали по ночам, наводя ужас на Ликию и Памфилию. Солдаты римских наместников устраивали на них облавы, мобилизуя в качестве загонщиков местное население. Порой легионерам кого-то даже удавалось схватить и показательно распять на крестах. Хотя, поскольку днем кеноцефалы выглядели как обычные люди, это вполне могли быть банальные бродяги.

Святой же Бонифаций, приобщившись к истинной вере, ночи проводил в коленопреклоненных молитвах – и не позволял волчьей составляющей своей натуры взять верх над человеческой. Но на православных иконах святой изображался с волчьей мордой, смотревшейся в нимбе странновато. Всего этого Женя Чернорецкий, ныне ставший Эскулапом, в 1972 году не знал. В том была не его вина, скорее беда, – рос в такое время, когда с самой высокой трибуны было обещано: уже нынешнее поколение увидит, как последнюю действующую церковь закроют и превратят в музей. И как последний поп скинет рясу и займется общественно-полезным трудом.

Совет старухи Ольховской: «А ты разузнай у святого Вонифатия…» Женя воспринял не то как издевку, не то как бред умирающей. И не соотнес эти слова с иконой, привлекшей тогда его внимание странной формой заменявшего лик святого пятна (буквы под слоем лампадной копоти и тридцать лет назад разобрать было невозможно)…

Впрочем, в чудодейственную силу образов Эскулап не верил и теперь.

Но память, которую он терзал в поисках выхода и спасения, услужливо подсказала и другую особенность старой иконы. Толщина! Доска, на которой был изображен св. Вонифатий, по крайней мере вдвое превышала обычную.

Мысль мелькнула простая и очевидная – тайник! Тайник, в котором лежит… Что там может лежать, Эскулап, честно говоря, не представлял. Что, собственно, могло перевесить все возможности Лаборатории – технические, информационные, финансовые? Но что-то ведь смогло…

Эскулап знал точно – летом 38 года старая Ольховская ездила в Канск, и две недели обивала пороги, и добилась-таки свидания с сыном… Что она могла передать ему тогда? Некий амулет? Чудодейственное снадобье?

Неизвестно.

Но осенью Ольховский сбежал из лагеря (почему выжидал три месяца? – сплошные загадки). И побег сопровождался странной гибелью отряженной на поиски беглеца группы вохровцев…

Гибли люди и потом, уже в окрестностях Нефедовки – в дальних, до сотни километров, окрестностях – пока в 45-м вернувшиеся с войны сыновья погибшего от зубов неведомого зверя соседа Ольховских не организовали облавную охоту. И запаслись, надо думать, серебряными пулями… Но самое главное – за предшествующие шесть лет Владислава Ольховского не раз видели в человеческом обличье! Процесс был обратим, и, скорее всего, был обратим произвольно. Легенда о кеноцефалах обретала новый смысл.