Логово

Через три или четыре года Владислав женился – что характерно, на вдове собственного брата… И та нарожала ему еще пятерых детей – последняя, родившаяся в 1939 году Елизавета Владиславовна отца так никогда и не увидела. (Кстати, среди внуков и внучек бабушки-Ольховской были две Лизы, и часто их так и звали, без имен – Яновна и Владиславовна…)

К 1938 году НКВД вспомнил и про не особо активных участников белого движения – активные к тому времени были все уже перестреляны или пересажаны. Вопрос: чем, интересно, может заниматься затаившийся во глубине сибирских руд бывший колчаковский офицер? Ответ: ясное дело, готовит реставрацию буржуазно-помещичьего строя да шпионит в пользу заграничных империалистов…

Владислав Ольховский получил стандартный, штампованный приговор тех лет – десять лет без права переписки. За измену Родине в форме шпионажа. Единственный пикантный момент следственного дела состоял в том, что бывший поручик сознался, будто шпионит не в пользу обычных в таких случаях Германии или Румынии, но мало кому известного государства Маньчжоу-Гоу. Вопрос о том, что так заинтересовало в далекой Нефедовке марионетку японских генералов – маньчжурского императора – никого не озаботил…

Семья шпиона – старуха, ее дважды невестка и восемь внуков – автоматически угодила в категорию ЧСВН (члены семьи врага народа), но этим все и закончилось – ссылать дальше Нефедовки не стоило и возиться. Впрочем, старшие внучки, Яновны, были к тому времени не такими уж и детьми – девушки на выданье… Но найти себе женихов ЧСВНам было не так-то легко…

С 1939 года Владислав Янович Ольховский числился погибшим при попытке побега. В 1957 году, стараниями матери, был реабилитирован – за отсутствием состава преступления.

В общем, достаточно стандартная для двадцатого века семейная хроника…

На первый взгляд.

Зацепкой, выведшей Эскулапа (тогда еще Женю Черноредкого) на дело необоснованно репрессированного Ольховского В.Я., стал документ, пылящийся в архиве наследников железного Феликса. Письменное заявление, малограмотное и изложенное корявым почерком, от некоего жителя Нефедовки – Старостина Н.Г. Датировано было заявление – а проще говоря, донос – апрелем 1941 года. И казалось написанным человеком, страдающим глубокими расстройствами психики.

Старостин сообщал власть предержащим, что его сосед, враг народа и шпион Ольховский, из мест заключения бежал. И скрывается сейчас не то в тайно выкопанном на подворье матери погребе, не то в секретной, затерянной в лесу землянке…

Это была не первая эпистола, сочиненная Старостиным для органов. Именно он в 38-м году напомнил о бывшем белогвардейце, (Кое-кто из участников белого движения, тихо-мирно сидевших по дальним углам, уцелел в годы великих чисток. Мог уцелеть и Ольховский.) В общем, обычное сведение соседями старинных счетов, с поправкой на дух времени.

Но дальше в доносе излагались странные вещи. Ольховский, якобы, мстил правдолюбцу-Старостину. Причем весьма оригинально. Перекидывался ночами в громадного волка – и в этом обличье загрыз всю имевшуюся на подворье соседа живность, уцелевшую после обобществления в годы коллективизации… А теперь вот подбирается к глотке доносчика. Причем пару раз был близок к успеху.

Ну что тут скажешь? Случай клинический, параноидальный бред в чистом виде…

Но в конце мая Старостин был убит.

Загрызен.

Неустановленным животным.

На трассе показалась машина – «газ»-фургон допотопного вида. Эскулап с трудом встал, подхватил единственный свой багаж, черную сумку на длинном ремне, медленно подошел к обочине.

Натужно завывая разбитым мотором, «газ» приближался. Поднятая колесами пыль клубилась кометным хвостом и никак не хотела оседать на землю. Все повторялось каким-то дурным сном – именно на таком фургоне колесила по здешним местам экспедиция Марченко-Чернорецкого тридцать лет назад. И так же клубилась пыль сзади… Дежа-вю.

Эскулап поднял руку. Голосовать долларовой бумажкой тут без надобности, не город. Если есть свободное место – а с чего бы ему не быть в просторном фургоне? – остановятся и подвезут. Бесплатно.

«Газик» остановился. Место нашлось.

Жора Пасечник попал на крючок.

Причем в самом прямом смысле. Когда встал вопрос: что дальше делать с пленником? – Руслан пришел в затруднение. Тащить с собой этого верзилу опасно, может выкинуть по дороге любой фортель. Иммобилизаторы на его могучих лодыжках и запястьях смотрелись несерьезно.

Да и за Наташей пригляд нужен. Услышав, что Москалец и Пасечник сотворили с Ростовцевым, она молча вышла на кухню и вернулась с длинным ножом для резки хлеба… Руслан такого не ожидал – и с трудом успел спасти Жору от кастрации без наркоза.

Сейчас вроде немного успокоилась, но кто знает, что придет ей в голову при виде той стенки. Или той кувалды…

Оставлять Пасечника в квартире не стоило по тем же причинам. Сам Руслан, даже не обладая такой слоновьей силой, уж нашел бы способ за пару часов избавиться от «имок»… А наручников Наташа в хозяйстве как-то не держала.

Кончилось тем, что при взгляде на рыболовные причиндалы Наташиного младшего брата, Генки (осенью парень должен был вернуться из армии), Руслан вспомнил старинный способ парижских ажанов.

И связанный Пасечник восседал с залепленным скотчем ртом на заднем сидении собственной машины, опасаясь сделать малейшее движение. Тонкие, но прочные лески тянулись к дверцам, а другими концами исчезали в расстегнутых брюках Жоры. Куда Руслан воткнул этому отморозку крючки, Наташа не знала, но догадывалась. На поворотах Пасечник мычал от боли – и никакой жалости у нее не вызывал.

До отъезда Руслан выспросил-таки Наташу о том, что произошло в «Форде» – о том немногом, что она смогла увидеть и услышать. Не хотела рассказывать, даже вспоминать – настолько всё казалось диким, нереальным, страшным. Он настоял. Сказал, что от подробностей во многом зависят шансы найти Андрея живым. И прозрачно намекнул, в чем состоят исследуемые Лабораторией особенности человеческих организмов… Относительно человеческих.