Квантовая ночь (ЛП)

Конечно, большинство повреждений были чисто поверхностными: разбитые окна, поваленные заборы, непристойные граффити; ровно столько ущерба, сколько могут нанести неподготовленные люди. Тем не менее, видеть это было неприятно, а приложение CJOB сообщало, что за ночь погибло одиннадцать человек — один из которых наверняка в той схватке на ножах, мимо которой мы с Хизер проходили — и ещё тридцать попали в больницу.

Я позвонил Кайле из музея сказать, что со мной всё в порядке, но мы поговорили совсем чуть-чуть. Она не знала о здешних беспорядках; мы договорились вечером созвониться через «Скайп».

Автобус высадил нас у дальнего от моего дома конца стрип-молла. Мы прошли через его парковку, мимо принадлежащего моему дому открытого бассейна, вошли в вестибюль и поднялись в квартиру. У меня два санузла, но только в одном из них есть душ; нам обоим нестерпимо хотелось вымыться, но я пропустил Хизер вперёд. Пока она мылась, я стоял на балконе и смотрел, как внизу неостановимо течёт река. Где-то в пятидесяти метрах вверх по течению, около одного из столов для пикника, рыбачила пара парней.

Мои мысли вернулись в Саскатун, но лишь частично к Кайле; да, я безмерно скучал по ней и после вчерашнего был бы весьма рад её объятиям. Но я также думал о «КИС» и о том, есть ли какой-нибудь способ подставить мою сестру под Виккин пучок, чтобы доподлинно убедиться, что Хизер — Q1.

Я пробежался по воспоминаниям нашего общего с ней детства: время, когда она смешила меня и время, когда заставляла плакать; время, когда я беспокоился за неё, и время, когда она вроде бы искренне беспокоилась за меня. Могло ли всё это быть простым следованием шаблонам? Конечно, в детстве и юности у меня не было никаких особых познаний в психологии, но уж сейчас-то я должен быть способен решить, было то одно или другое.

Мы были очень разными в старших классах. Она зависала с популярными компаниями и делала всё, что делают дети, чтобы завоевать популярность среди своих: пила, курила и прогуливала уроки. И она определённо следовала веяниям моды — я до сих пор помню все песни «Спайс Гёрлз» наизусть, потому что она крутила их проклятущие альбомы по сотне раз. Что касается меня, я наотрез отказывался носить джинсы — у меня они впервые появились уже после тридцати — или футболки с любого рода рекламой, а слушал по большей части саундтреки из известных фантастических фильмов — Джона Уильямса или Джерри Голдсмита. Да, училась она хорошо — иногда получше меня, но, опять же, принимать входную информацию и, не думая, выплёвывать выходную — это как раз то, что эф-зэ, предположительно, умеют делать лучше всего.

Я едва не подпрыгнул, услышав позади себя звук сдвигаемой балконной двери. Хизер переоделась в свежее.

— Твоя очередь, — сказала она.

Я кивнул и вернулся в квартиру. Было здорово смыть с себя грязь и пот, а после этого я торопливо побрился и прошёл в свою спальню, расположенную рядом с маленькой гостевой комнатой, в которой поселилась Хизер, и тоже переоделся. В шкафу висели мои единственные джинсы. Я носил их иногда, когда преподавал в летний семестр, но, потянувшись к ним, я остановил себя и вместо них взял бежевые слаксы.

Закончив с переодеванием, я вернулся в гостиную. Хизер по-прежнему была на балконе, глядя на реку. Я сам часто так делал, но я при этом погружался в досужие размышления — что внешне неотличимо от того, как если бы просто стоял на нейтральной передаче и ждал, пока что-нибудь не выведет меня из ступора.

Я вышел на балкон.

— Что делаешь?

— Ничего, — ответила она. И затем, словно это требовало оправдания: — Любуюсь пейзажем.

Я с интересом смотрел на неё. Знаю, знаю — мне и про Кайлу было интересно, но Кайла прошла тестирование у Виктории под пучком и, кроме того, она продолжала бесконечно меня удивлять. Но моя сестра? О, я, по-видимому, удивил её, сказав, что не знал о том, что случилось с нашим дедом, но когда в последний раз она удивляла меня — до вчерашнего вечера, конечно?

Я повернулся и тоже стал смотреть на реку, и…

…и там что-то происходило. Двое рыбаков по-прежнему были там, но появилась также пара полицейских в форме, а ещё два человека по-крабьи спускались вниз по травянистому склону к воде.

— Ну-ка, пойдём, — сказал я, возвращаясь в квартиру. Хизер шла за мной следом, и, спускаясь по лестнице, я задумался, есть ли в этом какое-то отличие от вчерашнего. Выйдя из здания под солнце позднего утра, я решил, что есть: вчера она попала под власть толпы, мне же сегодня просто любопытно.

К счастью, Хизер переобулась в туфли без каблуков, так что нам понадобилось меньше минуты, чтобы добраться до места, где что-то происходило. Мы не были первыми из появившихся там зевак; две бегавшие трусцой женщины в трико тоже остановились поглазеть.

На берег втаскивали что-то большое: свёрток больше метра в длину, нечто, завёрнутое в зелёные мешки для мусора и обмотанное скотчем.

Один из копов держал нас на расстоянии, но мы поискали точку, с которой всё было хорошо видно, и нашли её. Мешки с одной стороны треснули, и из прорехи торчала нога.

— Ох, — тихо сказала Хизер.

Мы стояли там, словно в трансе; люди в штатском явно были криминалистами. Один из них всё фотографировал, другой брал образцы кожи — гладкой, цвета кофе с молоком. Коп в форме тем временем снимал показания с рыбаков; я напряг слух. Из того, что мне удалось расслышать, получалось, что они первыми увидели свёрток и подумали, что какой-то козёл выкинул мусор в реку, но когда он проплывал мимо, один из них заметил голую кожу. На них обоих были болотные сапоги, и им удалось поймать свёрток прежде, чем его унесло течением; они выволокли его на берег и позвонили в полицию.

Криминалисты, наконец, решили унести тело; они подхватили свёрток, но мешки при этом порвались полностью, и труп вывалился и немного съехал к воде. И теперь мы смогли её разглядеть: женщина-индеанка с длинными чёрными волосами; сбоку на голове вмятина от сильного удара; на вид ей было не больше двадцати.

Прилагая усилия, чтобы удержать внутри то малое, что ещё оставалось у меня в желудке, я подумал, что, знакомя студентов с утилитаризмом, я иногда рассказывал им историю о девочке, тонущей в этой самой реке. Мост, который я упоминал в этом сценарии, располагался непосредственно к югу отсюда; я на секунду задержал на нём взгляд.

Но было два бросающихся в глаза отличия. Во-первых, мой маленький мысленный эксперимент был вымышленным; этот же был целиком и полностью реален. И, во-вторых, тот несчастный ребёнок просто поскользнулся и упал в воду. Но эта девушка — чья-то дочь, возможно, чья-то сестра, может быть, даже чья-то мать — была жестоко убита, и хотя пройдёт некоторое время, прежде чем отчёт криминалистов станет достоянием гласности, если она похожа на легионы других, умерших до неё, то она, вероятно, подверглась сексуальному нападению.

Да, резня в Техасе привлекла внимание прессы, но лишь потому, что это было что-то новое. Бесконечный поток пропавших или убитых индейских женщин и девушек здесь, в Манитобе, должен был стать национальным позором. В 2014 и 2015, когда насчитывалось лишь двенадцать сотен неучтённых аборигенов, тогдашний премьер Стивен Харпер в ответ на требования федерального расследования заявил, что этот вопрос «честно говоря, не находится в списке приоритетных».

Прошедшая ночь в Музее прав человека была физически некомфортна, но мои воспоминания вернулись дальше в прошлое к тому моменту, когда мы были там с Кайлой на том приёме в Саду Размышлений, и к социальному дискомфорту, который я тогда испытал. Однако ещё до Ника Смита с его неосознанной мимикрией тот афроамериканец — Дариус Как-то-там — рассказывал, как порадовало его отношение к нему в Виннипеге: «Теперь я понимаю, каково это — быть белым».

Но это лишь потому, что выбор «чужих» произволен: в одном месте это могут быть евреи, в другом — чернокожие; в Техасе сейчас — латиноамериканцы. А здесь, в Виннипеге, в географическом центре Североамериканского континента, притесняемой группой были коренные канадцы — и этот факт дал «Маклинс» основание назвать Виннипег «самым расистским городом Канады» в 2015 году. Обычно никогда не лезущий в карман за каким-нибудь почёрпнутым из таблоидов фактом на все случаи жизни, в тот раз я промолчал, как очень многие мои соотечественники в течение очень долгого времени.