Квантовая ночь (ЛП)

Хизер склонила голову; я подумал было, что она отводит взгляд от творившегося перед ней безобразия, но потом осознал, что она ищет что-нибудь, чем можно бы было запустить в окно.

Я кинулся вперёд, взял её за локоть, развернул и потащил за собой в относительную безопасность проулка.

— Гос-с-споди Боже ж ты мой, — сказала я, — тут повсюду камеры наблюдения, а ты — грёбаный адвокат, в суде выступаешь.

Какое-то время она казалась рассерженной, но потом кивнула и пожала плечами:

— Да, думаю, ты прав.

Беспорядки, скорее всего, продлятся всю ночь. В Виннипеге никогда ничего подобного не случалось, но в Ванкувере случалось дважды, да и другие города по всему миру видели в прошлом всплески насилия подобного типа, хотя чаще в городах победившей команды, а не проигравшей.

Я уже чуял запах дыма; фоновый шум — крики, сирены, противоугонная сигнализация, звон стекла — не прекращался.

Я поглядел на сестру. Господи, неужели такое возможно? Весь смысл философского зомби в том, что его, по крайней мере, бо́льшую часть времени, невозможно отличить от обычного человека, мыслящего на сознательном уровне. И, чёрт его дери, известие об их существовании в реальности оказалось так легко принять в качестве абстракции — шесть из каждых десяти людей лишены внутреннего мира. Но чтобы моя собственная сестра?

Я продолжал смотреть на неё, и она смотрела на меня, и я пытался понять, что происходило позади этих карих глаз — если там вообще что-то происходило — пока ревущая толпа катилась через город, который я называл домом. Я привлёк Хизер к себе, обняв её так, как не обнимал уже десятки лет, закрывая и защищая её от мерцающего пламени. В глазах у меня защипало — и вряд ли от дыма. Звуки сирен доносились со всех направлений, и мы, я и моя сестра, ждали, вместе, и в то же время порознь.

31

Беспорядки продолжались много часов. Пожарным и «скорой» не давали проехать перевёрнутые машины и баррикады из разбитых изгородей, мусорных контейнеров, каких-то брёвён и прочего мусора, наваленного посреди улиц.

У меня был план, который, как я надеялся, приведёт нас в тихую гавань; он начинался с возврата по своим следам вдоль Мэйн-стрит и Ломбард-авеню. По дороге мы видели, как переворачивают ещё одну машину и три уже перевёрнутые. Пара красных почтовых ящиков Почты Канады были повалены, и из одного из них содержимое вывалилось на тротуар. В здании слева от нас было пять больших квадратных окон на первом этаже, и какой-то парень с помощью монтировки разбил все пять по очереди — аккуратность во всём.

Мы вышли с Ломбард на Уотерфронт-драйв возле железнодорожного моста, пересекавшего стометровое русло Ред-Ривер. Я надеялся, что мы сможем на него взобраться и перейти в спальный район на восточном берегу, но на путях уже были люди, а защитное ограждение снесено. Так что вместо этого мы с Хизер направились на юг по Уотерфронт-драйв; между отделяющим нас от реки парком Стивена Джубы по левую руку и пустым и тёмным бейсбольным стадионом Шоу-Парк справа. В воздухе висел густой дым — частично от горящего дерева, частично от марихуаны. Мы осторожно продвигались вперёд. Несколько уличных фонарей высоко над улицей выглядели так, будто в них стреляли из ружья.

Из-за ряда деревьев вышли двое малолетних уродов с обрезками деревянного бруса. Я не мог впотьмах раличить их лиц, но было ясно, что они собираются на нас напасть, когда один из них воскликнул:

— Твою мать, это же профессор Марчук!

Они развернулись и бегом скрылись в ночи.

Моё сердце часто билось, а Хизер выглядела напуганной до смерти, когда мы осторожно двинулись дальше. Лежащий на газоне пьяный помахал в нашу сторону ножом и заорал:

— Сюда иди, придурок, я те яйца отрежу!

Мы никак не могли одолеть десять километров до дома пешком с Хизер на высоких каблуках, и босиком идти также было невозможно — слишком уж много битого стекла. Однако к югу высилось здание Канадского музея прав человека; до него было всего несколько сотен метров.

Мы продолжали движение, но беспорядки уже охватили и Искчейндж-стрит, и Форкс; я слышал доносящийся оттуда шум, и пламя пылало практически там, где мы с Кайлой не так давно ужинали.

Мы поспешили дальше. Прошли мимо двух парней, дравшихся на ножах — что напомнило мне ту ночь много лет назад, правда…

Правда, та ночь была плодом моего воображения; эта была реальна — и куда как хуже. Позади нас послышался вскрик, затем кто-то прорычал:

— Будешь знать!

В конце концов мы добрались-таки до длинного каменного туннеля без крыши, ведущего ко входу в музей. Я вытащил телефон и прокручивал список, пока не нашёл номер поста охраны, на который я несколько раз звонил в прошлом, чтобы меня впустили после закрытия.

— Охрана КМПЧ, — ответил мужской голос.

— Здравствуйте. Это Джеймс Марчук. Я из cовета ди…

— О, здравствуйте, профессор Марчук. Это Абдул.

— Абдул, слава Богу! Я перед главным входом в музей; в городе чёрт знает что творится. Вы можете впустить меня и мою сестру?

— О, да, конечно — две секунды, — сказал он, и со щелчком отключился. Мы беспокойно ждали; получилось ближе к двум минутам, чем к двум секундам, но нам они показались двумя часами. Наконец, Абдул открыл левую из четырёх стеклянных дверей, и мы с Хизер шмыгнули внутрь; охранник сразу же закрыл дверь.

— Мы трижды просили подкрепления у городской полиции, — сказал Абдул. — Они проводят зачистку к югу отсюда. Статую Ганди повалили. До утра наружу выходить не стоит.

— Боже, — сказала дрожащая Хизер.

— Давайте я отведу вас наверх, — предложил Абдул. — Там хоть диванчики есть, поспать можно. — Мы кивнули, и он повёл нас по каменному коридору мимо гигантских панелей, провозглашавших по-английски и по-французски: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Однако внутреннее освещение было выключено, и я различал слова лишь потому, что уже знал их.

Бо́льшая часть музейных экспозиций была из стекла, поэтому когда на следующее утро взошло солнце, здание оказалось залитым светом. Я не помнил, как заснул, но, по-видимому, в какой-то момент это произошло, потому что солнечный свет меня разбудил. Я, пошатываясь, выбрался из кабинета куратора, где спал, и пошёл искать Хизер.

Она стояла у перил, глядя вниз на отделанные алебастром мостики, пересекавшие огромное, как пещера внутреннее пространство музея. Я тоже, бывало, стоял здесь, глядя вниз, и зрелище всегда напоминало мне сцену из «Запретной планеты», в которой доктор Морбиус показывает своим гостям двадцатимильной глубины кубическое пространство мёртвого и похороненного города Крелл на Альтаире-IV. Слова Морбиуса из классического фильма всплыли в памяти. «Каких они достигли высот! Но потом, как кажется, на пороге некоего величайшего достижения, которое увенчало бы всю их историю, эта раса почти богов погибла за одну ночь…»

— Привет, — сказал я, становясь рядом с сестрой на краю бездны. — Как ты?

— В порядке.

— Давай поглядим, сможем ли бы добраться до моего дома, хорошо? — я попытался превратить это в шутку. — Вчера вечером здесь было довольно мерзко, а ведь утром на экскурсию приедут набитые школьниками автобусы.

— В школах летние каникулы, — сказала она безжизненным тоном.

— Да, точно, — ответил я. — Так и есть. — И только тогда я повернулся и сквозь огромные панели гнутого стекла увидел поднимающиеся на фоне кроваво-красной зари столбы дыма.

Поездка домой на автобусе обернулась шоком. Я привык к тому, что другие пассажиры болтают с друзьями либо сидят, склонив голову и уткнувшись в телефоны, но сегодня все смотрели в пыльные испятнанные окна. Многие, включая Хизер, удивлённо пораскрывали рты; и у прохожих, которых я видел, вид тоже был какой-то пришибленный.