Квантовая ночь (ЛП)

Уверен, что всё шло своим чередом, и вряд ли наши с Тревисом дела могла прервать медсестра, несущая ему поднос с ужином: питание он получал по желудочной питательной трубке, уходящей в отверстие в левой части живота. Тем не менее я подошёл к двери и оглядел мрачный коридор в обе стороны. Женщины, которых я слышал раньше, уже ушли; горизонт, как говорится, был чист. Я закрыл дверь, повернулся к Кайле и кивнул ей в знак того, что можно продолжать.

Она склонилась над братом и коснулась зубцами его лба: один над закрытым левым глазом, другой — над закрытым правым. А затем большим пальцем она сдвинула красный переключатель на рукояти.

Было бы круто, если бы камертон начал светиться фиолетовым или издавать звуки сминаемого листового железа, но ничего не произошло — ни с прибором, ни, насколько я мог судить, с Тревисом. Конечно, я больше сочувствовал Кайле, которая питала такие большие надежды, чем Тревису, не испытавшему никаких изменений в своём счастье — или отсутствии такового.

Кайла отвела руку с камертоном назад. А потом, отчаянно вскинув брови, она повернула камертон на полоборота, так, что правый зубец оказался над левым глазом, а левый — над правым, и снова осторожно, но крепко прижала зубцы ко лбу брата, и…

… и глаза Тревиса, затрепетав, открылись.

23

Виктория Чун хотела знать наверняка.

Она ждала Росса в застеклённом вестибюле здания «Источника света». Она занервничала ещё больше, когда в одиннадцать часов он не появился; в 11:30 начиналось время на пучке у другого исследователя. Однако в 11:10 он всё же приехал. Виктория зарегистрировала его, проследила, чтобы он пристегнул дозиметр, и они отправились в долгий путь к выходу пучка СусиQ.

— Ты уверен, что действительно этого хочешь? — спросила она, возясь с оборудованием.

Росс был, как всегда, само добродушие.

— Конечно, хочу. Для тебя что угодно, любовь моя. Ты же знаешь.

Она ввела с клавиатуры серию команд.

— Спасибо, — сказала она. — Ты очень хороший человек. А теперь ложись вот сюда… — Она указала на каталку.

Росс улыбнулся.

— Прямо среди бела дня?

— Не сегодня, дорогой, — ответила она, многозначительно двигая бровями, — но ведь всегда есть вечер.

— И впрямь, — ответил он, ложась на спину — то ли навзничь, то ли ничком, она всегда забывала, какое слово что означает, но в любом случае его худощавая фигура в синих слаксах и светло-голубой рубашке выглядела здорово. Он и в качестве партнёра был хорош: внимателен к ней, но сам обходится недорого во всех смыслах; с ровным характером, но в постели неутомимый, как машина.

— Спасибо, что согласился, дорогой, — сказала она, затягивая ремень у него на лбу. — Думаю, у меня из этого выйдет реально хорошая статья.

— Не за что.

— Теперь просто расслабься. Как любят говорить доктора, это совсем не больно. — Она кликнула мышкой по кнопке на экране, и процесс начался. Сначала монитор показывал лишь ровную горизонтальную линию — отсутствие суперпозиции — но так было всегда; требовалось около десяти секунд для сбора данных, и…

И вот они. Линия заизгибалась, и затем огромный пик образовался в её левой части, показывая единственный электрон в суперпозиции. Она взволнованно ждала появления второго пика, а потом третьего, и…

И она ждала, и ждала, и ждала. О, обычная волнистая линия появилась в верхней части, однако у всплеска на нижней спутников так и не возникло.

Росс пошевелился на каталке. Она подошла к эмиттеру пучка, нацеленному ему на макушку, и, после секундного промедления, она сделала единственное, что пришло ей в голову: она постучала пальцем по эмиттеру, так, как обычно делают с забарахлившей электроникой. Но эмиттер — твердотельно устройство, так что на дисплее ничего не изменилось.

Одна, и только одна суперпозиция. Виктория почувствовала, как у неё отвисает челюсть. Это какое-то безумие. Какая-то чушь. Она знала Росса… да, именно это слово — она близко его знала. Он не мог быть… попросту никаким образом не мог оказаться… но…

Она обнаружила, что пятится, и её зад уткнулся в край стола. Она смотрела на него, и он скосил взгляд, чтобы посмотреть на неё.

— Мы закончили? — просил он.

Он, разумеется, имел в виду эксперимент, но… нет-нет, он вообще ничего не имел в виду. Он не думал об эксперименте, если то, что Джим Марчук сказал Кайле, было правдой. Он вообще ни о чём не думал. Он лишь говорил что-то, соответствующее обстоятельствам, реагируя на внутренний таймер или внешний раздражитель. Но вопрос вряд ли мог быть более уместен. «Мы закончили?»

Джим должен ошибаться. Либо это, либо что-то не так с оборудованием. Она любила Росса — а Росс любил её. Она знала это. Не только потому, что он так говорил, но потому что он демонстрировал это сотней — тысячей! — способов.

Она подошла к нему, отстегнула ремень, сказала:

— Можешь встать.

И он ответил так же, как всегда отвечал, когда слышал от неё слово «встать» — та же самая шутка снова и снова, та же рутина — быстрый взгляд вниз, затем похотливая ухмылка и слова:

— Это легко, когда ты рядом, малышка.

Ввод.

Вывод.

Может ли такое быть? Может ли он на самом деле быть машиной — пусть и биологической — не только в постели, а во всём?

И если это правда, если Джим Марчук прав, то может ли она продолжать встречаться с… с вещью, с пустотой, с зомби?

Она не была готова озвучить эту мысль, однако да, чёрт возьми, они практически наверняка закончили.

Что за хрень?

Яркий свет наверху; Тревис Гурон крепко зажмурил глаза. Какого чёрта он лежит?

Мужской голос:

— Господи Иисусе!

И женский голос, с нотками… изумления, вероятно?

— Тревис?

Тревис снова открыл глаза, но это потребовало усилия; ресницы слиплись, словно реснички в ловушке венериной мухоловки. Свет колол глаза, и ему никак не удавалось их сфокусировать. Он несколько раз моргнул. А потом послышался голос того же самого не видимого ещё мужчины — Тревис назвал его обладателя «Капитаном Очевидность»:

— Он открыл глаза!

— Тревис? — снова женский голос. Он повернул голову, почувствовав при этом покалывание в шее, и там, рядом с ним, с широко распахнутыми глазами стояла…

Если бы требовалось угадать, то он сказал бы, что это мама, только мама выглядела не совсем так и была лет на пять-шесть старше. Но в ней было что-то от мамы, кто бы эта женщина ни была.

— Тревис? — снова сказала женщина. — Это я. Кайла.

— Нет, — сказал Тревис; его голос был едва слышен.

Женщина взяла его за руку.

— Да, — ответила она, слегка сжимая её. — Ты был в коме.

Тревис ощутил, как бьётся сердце.

— В… — он хотел повторить «в коме», с вопросительной интонацией, но спазм в горле поглотил все звуки второго слова.

Женщина кивнула.

— Девятнадцать лет. Сейчас 2020-й.

В голове у него поплыло. Это больше похоже на результат проверки зрения [60], а не на год. Он снова попытался заговорить:

— Двадцать… — затем замолк, откашлялся, и попробовал снова: — Двадцать-двадцать?

— Ага, — ответила Кайла.

Тревис сглотнул, затем ещё пару раз кашлянул. Рядом… ну, хорошо, предположим, что это в самом деле Кайла — стоял мужчина примерно того же возраста.

Примерно того же возраста…

И если Кайле сейчас под сорок, то ему — самому Тревису — должно быть…

Она произвёл подсчёт: в 2020-м ему исполнится — хотя нет, по-видимому, уже исполнилось — сорок один.

— Как… — голос был по-прежнему хриплым, слова выталкивались с трудом, — я выгляжу?

Мужчина и женщина обменялись взглядами, потом мужчина подошёл к тумбочке и взял с неё что-то плоское и прямоугольное. Он постучал по его поверхности пальцем и развернул устройство, протянув его в сторону Тревиса так, чтобы он мог видеть…