Хроники Кадуола

Все присутствующие, включая Уэйнесс, были насторожены тягостными предчувствиями; все то и дело посматривали на большие настенные часы. Причина опасений была проста — через несколько минут консерватор должен был выступить с заявлением, которое, насколько позволяли судить давно распространившиеся слухи, должно было повлиять на повседневную жизнь каждого обитателя Стромы.

Уэйнесс приготовила и подала друзьям горячий ромовый пунш, подсыпала в камин битумного угля. Она мало говорила — ее вполне удовлетворяла возможность прислушиваться к беседам окружающих, сосредоточенным на предстоящем объявлении. Политическая ориентация друзей ее детства становилась очевидной: Аликс-Мари и Танкред остались консервационистами; Траденс, Лэнис и Айвар стали убежденными сторонниками партии ЖМО и называли свои убеждения «динамическим гуманизмом». Сунджи, высокая и гибкая дочь ревностного смотрителя Боллиндера, вызывала у многих холодную ярость замечаниями, противоречившими общепринятым мнениям; так же, как и Уэйнесс, она не проявляла особого интереса к разговору. По-видимому, она считала, что примкнуть к той или иной стороне было бы примитивной пошлостью, и что смехотворность утверждений ее приятелей не оставляла места для серьезного обсуждения.

Траденс не понимала причин такой высокомерной отстраненности: «Разве у тебя нет никакого чувства ответственности?»

Сунджи лениво пожала плечами: «Одна неразбериха всегда более или менее напоминает другую. Для того, чтобы разобраться в разнице между неразберихами, нужен острый аналитический ум, а меня таким умом природа не наградила».

«Но если общество подразделяется на группы, подобные партии ЖМО, — обиженно возразила Траденс, — и каждая группа хорошо понимает, в чем заключается та или иная часть неразберихи, и упорядочивает понятную ей часть, тогда после объединения всех упорядоченных частей возникает единое ясное целое, неразберихи больше нет, и цивилизация празднует очередную победу!»

«Превосходно сказано! — воскликнул Танкред. — Только партия ЖМО занялась той частью неразберихи, в которой ничего не смыслит. Когда распределяли части, нуждающиеся в упорядочении, распределитель забыл их пронумеровать, а теперь, когда настало время их объединить, наступила еще бо́льшая неразбериха — кое-какие важные компоненты наспех сколоченного целого остались лишними, валяются на полу, и о них все спотыкаются».

«Какая чепуха! — фыркнула Траденс. — Кроме того, какое отношение это имеет к тому, что Сунджи отказывается участвовать в политической деятельности?»

«Подозреваю, что она просто-напросто руководствуется своими представлениями о скромности, — ответил Танкред. — Она не заявляет о своих убеждениях, потому что понимает, что в любой момент внезапное озарение может побудить ее к изменению всего мировоззрения. Не так ли, Сунджи?»

«Ты совершенно прав. Хотя в моем случае скромность носит не столь догматический характер».

«Браво, Сунджи!»

Айвар прибавил: «Безумный поэт Наварт, подобно Сунджи, был знаменит смиренномудрием. Он считал себя неотделимым от стихии, а поэзию называл стихийным бедствием».

«У меня стихи тоже вызывают такое чувство», — призналась Сунджи.

«Наварт постоянно пребывал в страстном напряжении, но во многих отношениях оставался на удивление наивным. Когда Наварт решил сочинить великую поэму, он забрался на вершину горы и обратил свой гений к небу, пользуясь облаками как каллиграфическими инструментами. Но облака унес ветер, и ему осталось только сделать вывод, что слава творца сосредоточена в процессе творения, а не в долговечности сотворенного».

«Ничего не понимаю! — раздраженно пожала плечами Траденс. — Как этот старый дурак мог манипулировать облаками?»

«Неизвестно, — сухо ответил Танкред, глубоко почитавший безумного поэта во всех его ипостасях и аспектах. — Некоторые его лучшие произведения относятся к этому периоду, так что методы, которыми он пользовался, не имеют большого значения, не правда ли?»

«По-моему, ты такой же сумасшедший, как твой Наварт!»

«Насколько я помню, он упал со скалы в погоне за козой и едва выжил», — заметила Уэйнесс.

«Смешной старикан! — откликнулась Аликс-Мари. — Что ему было нужно от козы?»

«Кто знает? — беззаботно махнул рукой Танкред. — Это еще одна из многих тайн Наварта».

Айвар взглянул на часы: «Еще десять минут. Уэйнесс знает, что происходит, но ничего не говорит».

«Тебя больше не тянет домой, в Строму?» — повернувшись к Уэйнесс, спросила Аликс-Мари.

«На самом деле нет. Я увлеклась работой, связанной с сохранением Заповедника, и у меня ни на что другое практически не остается времени».

Айвар снисходительно рассмеялся: «Ты говоришь о Заповеднике с религиозным благоговением!»

«Ты ошибаешься, — возразила Уэйнесс. — Религия тут ни при чем. Просто я люблю Заповедник. Кадуол — дикая, просторная, прекрасная планета; для меня невыносима мысль о том, что ее хотят обезобразить».

«Жизнь не ограничивается Заповедником», — несколько доктринерским тоном заметила Лэнис.

«А мне ничего никогда не хотелось сохранять, — лениво растягивая слова, заявила Сунджи. — С глаз долой — из сердца вон».

«Позвольте выступить с прокламацией! — с наигранной торжественностью воскликнул Айвар. — Кадуолу не повредит примесь цивилизации. Два или три города с приличными ресторанами, пара казино и — для меня лично — двадцатикомнатная усадьба на озере Эльджиан с проточной холодной водой и теплой прислугой из отборных девиц, окруженная тысячью гектаров садов с оградами, отпугивающими банджей и ярлапов, не говоря уже о туристах».

«Айвар! — возмутилась Аликс-Мари. — Это не смешно, это отвратительно!»

«Не вижу, почему. По меньшей мере я выражаюсь откровенно — в отличие от многих».

«Может быть. Но я, по сути дела — убежденная консервационистка в той мере, в какой Хартия применяется со всей строгостью не ко мне, а ко всем остальным, и не позволяет им вторгаться в пределы моей частной жизни».

«Каждому по двадцатикомнатной усадьбе с прислугой — это новая партийная установка ЖМО?» — наивно спросила Уэйнесс.

«Конечно, нет! — разгневалась Траденс. — Айвар проказничает».

«Ха-ха! — воскликнул Танкред. — Если жмотам оборвать павлиньи хвосты, что от них останется? Ощипанные цыплята, дрожащие на ветру!»

«Как это невежливо с твоей стороны!» — пожурил его Айвар и, повернувшись к Уэйнесс, прибавил: «Танкред — ужасный циник. Он сомневается в существовании истины, представляешь? Кстати об истине — что нам собирается поведать твой отец? Или ты твердо решила держать язык за зубами?»

«Твердо. Через несколько минут вы все узнаете».

«Но ты сама-то знаешь?»

«Конечно, знаю!»

«Все это ничем не кончится! — заявил Айвар. — Мы решительны, мы все видим насквозь и мгновенно реагируем. Эгон Тамм может спорить с нами, сколько ему заблагорассудится».

«Никаких споров не будет, — возразила Уэйнесс. — Вот увидишь».

Айвар пропустил ее слова мимо ушей: «Какую бы позицию он не занимал, правую или левую, верхнюю или нижнюю, неважно! Ему не совладать с динамическим гуманизмом!»

«Он даже не попытается узнать, в чем заключается гуманоидный динамизм».

«Динамический гуманизм — двигатель прогресса, основа философии ЖМО! Наша система взглядов гораздо демократичнее консервационизма, цепляющегося за Хартию, и сметет все препятствия на своем пути!»

«Браво, Айвар! — с не меньшей горячностью воскликнул Танкред. — Из тебя вышел бы великолепный оратор, если бы ты не болтал сущий вздор! Необходимо раз и навсегда положить конец этому вздору, и со всей серьезностью. Сколько бы жмоты не тянули жадные руки к роскошным усадьбам на озерах Эльджиан и Аманте с соблазнительными девственницами-островитянками, шлепающими босиком по паркетным полам и подающими ромовый пунш в полураздетом и уже не полураздетом виде, эти прекрасные мечты никогда не сбудутся — и почему? Потому что Кадуол — Заповедник. Неужели это так трудно понять?»

«Вот еще! — пробормотал Айвар. — Ты не гуманист, я с тобой никогда не соглашусь. Ситуация неприемлема, и с этим придется что-то делать».