Книги Бахмана

Словно со стороны, он услышал собственный голос:

– А помнишь, как мы с тобой впервые отвели Чарли в детский садик?

– Да, Барт. Он расплакался, и ты уже был готов забрать его с собой. Ты не хотел его отдавать.

– А вот ты хотела.

Мэри принялась горячо возражать, но он ее не слушал. Он прекрасно помнил ту сцену. Детский сад располагался в цоколе, и, спускаясь с упирающимся и плачущим Чарли по лестнице, он ощущал себя предателем; сродни фермеру, который ведет корову на бойню, хлопая ее по бокам и приговаривая: «Не волнуйся, Бесс, все будет в порядке». Прелестный был мальчуган его Чарли. Белокурые от рождения волосы вскоре потемнели, а вот глазенки как были синими, так и остались. Они были вдумчивыми и наблюдательными, даже когда Чарли еще только учился ходить. Когда они спустились по лестнице, Чарли стоял между ними, держа их с Мэри за руки и глядя на других детей, которые бегали, кричали, рисовали и вырезали что-то из цветной бумаги ножницами с закругленными концами. Детей было превеликое множество, и Чарли никогда прежде не казался ему настолько маленьким и подавленным, как в ту минуту. В его глазенках не было ни радости, ни страха – только напряженное внимание и… отчужденность.  И сам он никогда не ощущал такой близости к своему сыну, как в ту минуту, когда, казалось, даже мысли их звучали в унисон. И тут подошла миссис Рикер, улыбаясь, как барракуда, и сказала: Заходи, Чак, у нас тут весело!  Ему отчаянно захотелось выкрикнуть: Моего сына зовут вовсе не так!  А потом, когда она потянулась, чтобы взять Чарли за руку, мальчик не шелохнулся, держа руки по швам, и ей пришлось как бы украсть его ручонку. Пройдя за миссис Рикер, Чарли остановился, обернулся и посмотрел на родителей. Глаза его говорили: Неужели ты это допустишь, Джордж?  А его собственные глаза отвечали: Боюсь, что да, Фредди.  А потом они с Мэри зашагали по ступенькам, повернувшись к Чарли спинами – самое страшное зрелище для ребенка, – и Чарли разрыдался. Однако Мэри даже не приостановилась, ведь женская любовь непредсказуема и жестока; это всегда любовь с открытыми глазами, эгоистичная и расчетливая. Мэри знала, что сейчас должна уйти, поэтому спокойно уходила, не обращая внимания на плач ребенка, отмахиваясь от него, как от причитаний по поводу исцарапанных коленок. А вот у него закололо в груди, причем боль была настолько острой, что он даже испугался, не инфаркт ли это…

Теперь-то он уже знал, что родительские спины не самое страшное зрелище на свете. Куда страшнее, когда дети тут же выбрасывают это зрелище из головы, торопясь приступить к своим занятиям – игре, головоломке, новым приятелям, а в конце концов – к смерти. Эту ужасную правду он – увы – для себя открыл. Чарли начал умирать задолго до того, как заболел, и остановить это было невозможно. Как несущуюся лавину.

– Барт? – словно сквозь сон, услышал он голос Мэри. – Ты еще там?

– Да.

– Какой смысл в том, чтобы все время думать о Чарли? Бередить раны. Ты ведь себя просто сжигаешь. Ты превращаешься в его раба.

– Зато ты свободна, – сказал он. – Наконец.

– Пригласить адвоката на той неделе?

– Да. Пожалуйста.

– Мы ведь не будем с тобой ссориться, верно, Барт?

– Нет. Все пройдет очень достойно. Как у цивилизованных людей.

– Ты не передумаешь? Не станешь потом оспаривать решения?

– Нет.

– Ну… Хорошо, тогда до встречи.

– Ты знала, что надо его оставить, и оставила. Жаль, я не могу всегда полагаться на свое чутье.

– Что?

– Ничего. До свидания, Мэри. Я люблю тебя. – Он понял, что произнес это, когда уже положил трубку. Слова эти сорвались с его губ машинально. Автоматически. Хотя получилось вовсе недурно. Для прощания.

18 января 1974 года

– А кто его спрашивает? – поинтересовалась невидимая секретарша.

– Барт Доус.

– Подождите, пожалуйста, минутку.

– Хорошо.

Он держал возле уха молчащую трубку, притопывая ногой и глядя из окна на вымершую Крестоллен-стрит. День выдался солнечный, но очень морозный. Ветер вздымал тучи снежинок, которые кружились на фоне опустевшего дома Хобартов – пустой скорлупки с зияющими окнами, дожидавшейся разрушения. Хобарты при переезде увезли с собой даже ставни.

В трубке щелкнуло, и голос Орднера произнес:

– Привет, Барт! Как дела?

– Прекрасно.

– Что я могу для вас сделать?

– Я насчет прачечной, – ответил он. – Хотел узнать, что решила корпорация по поводу переезда.

Орднер вздохнул, а затем сдержанно произнес:

– Вам не кажется, Барт, что вы несколько поздновато спохватились?

– Стив, я не для того позвонил, чтобы выслушивать ваши упреки.

– А почему бы и нет? Ведь вы нам всем грандиозную свинью подложили. Ну да ладно, кто прошлое помянет… Как бы то ни было, Барт, корпорация решила выйти из этого бизнеса. Как вам это нравится?

– Не слишком, – уклончиво ответил он. – Скажите, Стив, почему вы не увольняете Винни Мейсона?

– Винни? – изумился Орднер. – Но Винни вкалывает на совесть. Он нас здорово выручает. Не понимаю, почему вы так против него ополчились…

– Да бросьте вы, Стив. Будущего у него на этом месте не больше, чем у печного дымохода. Дайте ему развернуться – или увольте.

– По-моему, Барт, вы лезете не в свое дело.

– Вы его по рукам и ногам сковали, а парень еще желторотый и ни черта не понимает. Он до сих пор считает, что его озолотили.

– Мне сказали, что перед Рождеством вам от него здорово досталось, – злорадно напомнил Орднер.

– Я просто высказал ему правду, которая пришлась ему не по вкусу.

– «Правда» – слово скользкое, Барт. И вам, наверное, это известно лучше, чем кому-либо другому, – ведь вы мастер по части вешания лапши на уши.

– Вы все еще обижаетесь?

– Довольно трудно пережить, когда человек, кому ты доверял, на поверку оказывается просто мешком дерьма, да еще с двойным дном.

– С двойным дном, – задумчиво повторил он. – Кто знает, Стив, возможно, вы правы.

– Вы еще что-то хотели, Барт?

– Нет, по большому счету – нет. Мне просто хотелось бы, чтобы вы перестали притеснять Винни. Он славный малый. А вы его гробите. Сами это знаете – ведь гробите, да?

– Повторяю, Барт: вы лезете не в свое дело.

– Или вы просто на нем зло вымещаете? Из-за того, что не можете до меня добраться?

– Барт, у вас, по-моему, мания преследования. Я мечтаю только побыстрее забыть о вашем существовании.

– Поэтому вы везде проверяли, вдруг у меня рыло в пушку, да? Интересовались, например, не брал ли я из кассы наличность. Не стирал ли собственное белье за казенный счет. Не вступал ли в сговор с владельцами мотелей. И так далее.

– Кто вам это сказал? – рявкнул Орднер. Он казался растерянным, даже немного испуганным.

– Некто из вашей организации, – радостно соврал он. – Человек, который вас ни в грош не ставит, но надеется, что мне будет о чем порассказать на следующем совете директоров.

– Кто?

– Прощайте, Стив. Подумайте про Винни Мейсона, а я подумаю, обсуждать мне с кем-нибудь полученную информацию или оставить ее при себе.

– Не вешайте трубку, Барт! Эй…

Но он уже бросил трубку, торжествующе ухмыляясь. И Стив Орднер на поверку оказался пресловутым колоссом на глиняных ногах.

Он запрокинул голову назад и громко расхохотался.

19 января 1974 года

С наступлением темноты он вышел в гараж, достал припасенное там оружие и принес в гостиную. Тщательно, в соответствии с инструкцией, зарядил «магнум», не забыв сделать несколько контрольных спусков. В ушах гремела роллинговская песня «Полуночный гуляка». Он вообще восхищался «роллингами», а уж этим альбомом просто упивался. Он внезапно представил себя Бартоном Джорджем Доусом, полуночным гулякой, принимающим только по записи.

Патронник «уэзерби» сорок шестого калибра вмещал восемь зарядов. Они, на его взгляд, вполне подошли бы по размеру для средней гаубицы. Зарядив ружье, он с любопытством уставился на него, пытаясь представить, в самом ли деле оно настолько мощное, как уверял Грязный Гарри Суиннертон. Он решил испытать его за домом. На Западной Крестоллен-стрит уже некому было жаловаться на ночную пальбу.