Дажьбоговы внуки. Свиток первый. Жребий изгоев

С улицы вдруг раздались голоса и громкий, нахальный стук в дверь — как бы не сапогом.

— Отворяй, ведьма!

— Ну вот, — пытаясь сквозь слёзы улыбнуться, развела руками Любава.

— И часто они вот так? — каменея от ненависти, спросил Шепель. Осторожно освободился от объятий ведуньи.

— Да нет, первый раз такое, — усмехнулась девушка грустно. — Ты не трудись, я и сама их отважу.

Шепель всё же подошел к двери — на всякий случай.

Любава вышла в сени. Сквозь грохот было слышно, как она возилась с засовом, отмыкая дверь. Потом в сенях затопотали сапоги, раздался женский вскрик. Полотно двери с грохотом отлетело в сторону, и в избу из сеней ввалились трое парней. Один, низкорослый и коренастый, мёртвой хваткой держал бьющуюся Любаву.

Первый вдруг увидел перед собой незнакомого парня, открыл рот, но заорать не успел. Накипевшая злоба рванулась наружу, кулак Шепеля угодил парню в переносицу, и кметь с несказанным удовольствием почувствовал, как под пальцами ломается кость.

Взмахнув руками, парень тряпичной куклой улетел в угол. Остальные двое остановились. С рога вдруг испуганно сорвалось «чучело» летучей мыши, взвилось под потолок и заметалось по избе. Огни светцов заплясали, бросая корявые, бешено мечущиеся тени, и вдруг разом погасли. В темноте что-то крикнула Любава. Шепель уже не слышал её крика сквозь кровавую пелену сладкого бешенства. Второй парень шарахнулся в сени, запнулся за порог, исчез в темноте, и на него что-то с грохотом обрушилось. Кметь оказался лицом к лицу с коренастым, — Любавы в его руках уже не было. И тут девушка закричала совсем рядом:

— Нет! Не убивай его, витязь!

Наваждение спало. Шепель остановился, тяжело дыша и вытирая с губ пену. Парень стоял, как соляной столп.

— Что это с ним?

— Это я его, — вздохнула Любава. — Я же сказала, что кое-что могу. Но без тебя я от троих не отбилась бы. Спаси тебя бог.

— Не стоит, — усмехнулся кметь. — Что же теперь с ними делать-то? Тому-то я вроде бы переносицу сломал. А с этим и вовсе…

— Да у него просто руки отнялись, только и всего, — Любава что-то прошептала, и парень неуверенно задвигался. — Проваливай отсюда, и чтоб я тебя больше не видела. А не то такое сделаю, — ни одной девке не нужен будешь. Не веришь?

Парень опрометью ринулся в дверь, — в сенях вновь раздался грохот.

После того ещё час прошёл в трудах — Шепель чинил сломанную парнями дверь, а Любава — сломанную Шепелем переносицу.

— Чего же они от тебя хотели-то? — спросил кметь, возясь с дверью.

— Известно чего от девки хотят, если ночью вламываются, — пожала она плечами. — Помнишь, я тебе про войтова сынка рассказывала?

Парень неопределённо пожал плечами — было, мол, что-то такое.

— Это который кривой да рябой? — припомнил он.

— Ну да, — Любава вдруг засмеялась, не прекращая своего занятия. — Ну так вот это он есть, которому ты переносье-то сломал.

Шепель с любопытством глянул на покалеченного им парня. Не настоль уж тот и кривой да рябой…

Ведунья снова засмеялась — должно быть, угадала, про что подумал кметь.

— Никто мне не нужен, опричь тебя, витязь, — она встала, отряхивая руки. — Пойдём-ка, проводишь меня до дома этого недоумка — скажу родным, чтоб пришли и забрали.

— А они тебя не…

— Ты думаешь, я им правду скажу? — усмехнулась Любава. — Скажу, прибежали девки до меня, сказали, Прилук, мол, покалечился, помоги.

— А эти? — Шепель кивнул на лежащего.

— А эти тем более промолчат. Стыдно станет.

Спорить кметь не стал.

Родичи покалеченного и впрямь слова не сказали — споро уволокли парня, бросая на Шепеля любопытные взгляды. Он молчал, предоставив Любаве объясняться. Девушка вышла проводить войта и его домочадцев за ворота, а кметь остановился у сосны за избой.

Летняя ночь обволакивала тёплым полумраком, тихо шептала в уши. Стрекотали кузнечики, с других улиц слышались голоса, пищали комары, тонко и многоголосо звеня над ухом. В небе мигали золотые искры звёзд.

Шепель вдруг понял, что впервой за полгода ему дышится так спокойно и безмятежно.

Любава подошла сзади, коснулась плеча ладонью.

— Ты замечательный, — сказала шёпотом.

— Не верь, — так же шёпотом ответил кметь, притягивая ведунью к себе. — Это я только прикидываюсь таким хорошим.

Любава засмеялась и спрятала лицо на плече у Шепеля.

Выкатилась луна и залила улицу серебром. Снова навалилась тишина, — особая, деревенская. Громогласно звенели кузнечики, где-то у околицы неуверенно лаяла собака, изредка, через раз, повизгивая. Огромная, зеленовато-серебряная луна зацепилась краешком за лес. А с севера длинными полупрозрачными полотнищами наползали косматые облака.

— Пойдём, мой витязь, — шёпот Любавы обжигал ухо. У Шепеля невольно перехватило горло, и он только молча кивнул.

Половицы крыльца скрипели под ногами негромко, и, как ему показалось, насмешливо. Когда за его спиной захлопнулась дверь, Любава оборотилась навстречь. Её волосы щекотали Шепелю лоб, а губы были мягкими и тёплыми, они ждуще распахнулись навстречь.

Сова Ночка, услыхав стон, полный любовной муки, приоткрыла один глаз, с осуждением посмотрела на сплетённых в объятии нагих людей и отворотилась, нахохлясь.

Очнулись они, когда в окно уже бесстыже заглядывала луна. Любава лежала щекой на плече кметя, гладя жёсткие курчавые волосы на его груди. Во дворе звучно фыркали и жевали сено кони Шепеля.

— О чём задумалась? — кметь ласково провёл пальцами по щеке ведуньи.

— Да так, — девушка погрустнела на миг, но тут же засмеялась. Подняла голову. — Ладо, а сейчас как — не страшно обнимать ведьму?

Он тоже засмеялся:

— Да какая же ты ведьма?

Они лежали в обнимку и шептались, — любовь не располагает к громким разговорам. Шепель гладил Любаву по плечу, щекотал губами ухо, ловил за серебряную серьгу. Девушка досадливо морщилась.

— Сколько тебе говорить — не люблю щекотки.

И тут же сама принималась гладить его по лицу, перемежая шёпот поцелуями.

— У меня предчувствие дурное.

— Какое? — Шепель удивлённо приподнял брови.

— Ничего из нашей любви хорошего не выйдет. Всё кончится очень плохо.

Шепель через силу пренебрежительно усмехнулся, хотя в душе всё заледенело.

— Не верю я ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай… — сказал он через силу.

Шепель проснулся от прикосновения солнца к щеке. Прижмурился. Лучик пробивался сквозь маленькую дырку в занавеси. Кметь оглядел жило, с усмешкой заметил свою разбросанную по полу одежду, прислонённый к стене меч.

Пора и вставать.

Он уже застёгивал пояс, когда Любава приоткрыла один глаз и сонно спросила:

— Куда это ты? — и мгновенно подхватилась, села, кутаясь в одеяло из козьих шкур, глянула тревожно. — Опять уезжаешь?!

— Нет, — он глядел невозмутимо и неулыбчиво. — МЫ уезжаем.

— Куда? — глаза ведуньи широко распахнулись.

— Я приехал за тобой, — ответил кметь. — Собирайся.

Парни не угомонились, и наутро гурьбой пришли к дому Любавы — разобраться с наглым чужаком — отомстить за своего дружка и его здоровенные кровоподтёки под обоими глазами. Видно, не сдержали языка друзья Прилуковы. Вчерашний хмель ещё играл в руках, ногах и головах. Пятеро парней, пять палок и ножей, пять пустых и буйных голов.

Завидев на дворе парней, ведунья что-то неразборчиво прошипела сквозь зубы, разминая пясти и зловеще сузив глаза.

— Брось, — с презрением к парням процедил Шепель. — Они же ко мне пришли.

Пятеро парней, хоть даже и с ножами и палками, против кметя… Он даже не стал обнажать меча.

Зачем?

Нападающий первым, тот самый, вчерашний низкорослый, успел только увидеть, что палка из его рук вдруг словно сама прыгнула в руки страшного чужака. А потом по кучке парней прошёлся свистящий вихрь. Шепель сшибал их с ног, разбивал носы, сворачивал челюсти.

Двое грянулись оземь, один перелетел через плетень, едва не снеся его спиной. Ещё двое, потрясённые мастерством кметя раздавать плюхи, отпрянули, но было поздно. Первый вылетел в отверстую калитку, кувыркаясь от удара ногой в грудь, а второго чужак поймал за отворот рубахи. Парень рванулся, крепкая ткань затрещала, и разорвалась по всей длине — не удержал Шепель. Парень зайцем сиганул через плетень.