Семь историй Чарли-Нелепость-Рихтера

— А, — Волинчек усмехнулся, — Частично, овощи выращиваются в оранжерее. Но белок, по большей части, лабораторный, здешние химики просто придают ему вид и вкус, похожие на настоящие.

— То есть, это мясо — вовсе и не мясо? — я поковырялся пластмассовой вилкой в ранее выглядевшем аппетитно содержимом тарелки, — И картофель тоже искусственный?

— Тоже, — Волинчек выглядел так, будто его забавляла моя реакция, — Я думал ты знал, и поэтому почти не ешь в этой столовой.

— Я нормально питаюсь, — огрызнулся я, — И я этого не знал. Может, не будем говорить об этом за столом!

Об искусственной пище ходили разные слухи: и то, что есть ее было вредно для здоровья, и то, что производство было дорогостоящим (что не мешало азиатским странам богатеть на производстве). Мне доводилось в свое время питаться всякой дрянью, да и регулярное курение вряд ли укрепляло мой организм, так что я ел мало вовсе не поэтому.

Волинчек — вот идиот — только хмыкнул:

— Джой говорила, что ты парень со странностями, но я, если честно, не верил.

Если он еще слово скажет про Джой, я его убью, твердо решил я. Но спросил, не выдержав, сам:

— А что еще она обо мне говорила? Не то чтобы мне было интересно, но…

Лукас пожал плечами и лаконично ответил:

— Разное.

Развернутого ответа не последовало. Я подождал еще немного, поклевал искусственного мяса (по вкусу, оно, правда, совершенно не отличалось от натуральной говядины, поэтому я разохотился и начал есть нормально), допил дерьмовый корабельный кофе, и встал из-за стола. Уже в дверях я заметил, как Волинчек улыбается своим мыслям, и жутко разозлился.

Вот ведь черт! Я злился на себя за то, что спросил у него о Джой: было глупо ожидать, что он ответит, но еще больше я злился на самого Лукаса за то, что он не ответил. Наверное, это очередной приступ морального садомазохизма, но мне и в самом деле было важно знать, что Джой говорила обо мне.

Я мчался по коридору с такой быстротой, что налетел на шагающего по коридору Синклера, и выбил у него из рук громадную кипу бумаг.

— Мальчик, ходить помедленнее и оглядываться по сторонам тебя не учили? — спросил он раздраженно, — Или это, черт побери, диверсия?

— Ох, простите, я… — я смешался, пытаясь поймать кружащиеся листки, и думая о том, что за глупость записывать что-то на бумаге в век компьютеров. Но, с другой стороны, Лоуренс Чейс тоже чаще писал что-то от руки, а уж потом, собрав достаточное количество намёток, вводил данные в электронную память.

Когда я собрал упавшие бумаги и встал, то увидел, что лицо у капитана ужасно усталое.

— Извинения приняты, — мрачно сказал он, — Я могу идти, или ты так и будешь загораживать дорогу?

Я молча вжался в стену, и проводил его взглядом: высокий, атлетически сложенный человек, шагающий так, будто на его плечах лежит огромный тяжеленный груз. Он напомнил мне колонны в древнегреческих храмах — скульптуры, держащие на своих руках все здание, громадные, величественные.

О том, что иногда они не выдерживали эту тяжесть и обрушивались, я предпочитал не вспоминать.

Остаток дня я провел в библиотеке, в одиночестве, перемежаемом лишь приходом высокой худой женщины-офицера, попросившей помочь ей с поиском книги (она взяла, как это ни странно, справочник по астрографии Солнечной Системы и Новый Завет) и парня из механиков, который взял несколько развлекательных журналов и очень интересовался наличием эротической литературы, намекнув, что приплатил бы за оную. К счастью, эротики в библиотеке не было изначально — спорю на что угодно, тут уж постарался капитан "Квебека" — и я отослал любителя "клубнички" куда подальше. В общем, никаких событий не произошло, и к тому времени, как наступил корабельный вечер, я готов был убить себя за неуемное любопытство: слова Волинчека о Джой не давали мне покоя. В самом деле, удивительным был даже тот факт, что она говорила обо мне со своим бойфрендом, не говоря уж о том, что она говорила. Готов поспорить на все что угодно, включая последнюю десятку и раздолбанные часы с разбившимся циферблатом, которые носил больше по привычке, потому что время они показывали только периодически, что ничего хорошего из уст Джой Чейс обо мне еще никто никогда не слышал, и не услышит впредь.

Черт, и почему только меня это волнует? Еще далеко не факт, что я вообще выберусь с "Квебека", так почему я думаю не о том, как свалить отсюда побыстрее, а о том, что говорит или думает обо мне Джой Чейс? Что за бред, черт побери, Чарли?

Загнав в итоге все мысли о Джой куда-то в самую глубину сознания, я поплелся в свою каюту. Наступала "корабельная" ночь, и хотел уткнуться в подушку и постараться забыться.

Но тут меня ждал сюрприз.

Дверь в комнату была полуоткрыта, горел свет. Все мое сонное настроение мигом слетело, и я беззвучно подкрался к двери, очень стараясь не издавать ни звука.

Твою мать!

Лукас Волинчек собственной персоной стоял вполоборота у прикроватной тумбочки и внимательно изучал то, что на ней лежало.

Я напряг память. Утром там были свалены те самые газеты, которые я нашел в библиотеке. Конечно же, догадаться о том, чтобы спрятать их подальше от чересчур любопытных глаз, я подумал только сейчас, не раньше. Черт, да как я вообще мог подумать о том, что кто-то будет следить за мной и здесь тоже!

Волинчек перелистнул ломкие газетные страницы, еле слышно чертыхнулся и аккуратно убрал их на кровать. Там оставалась последняя вырезка, из "Нью-Йоркского Времени", с фотографией Чейсов на развороте. Он поднес ее к глазам, что-то неслышно прошептал, и, так же аккуратно, сложил все на место.

Да он же Джой любуется, мать его! Я дернулся было к двери, чтобы уничтожить этого урода на месте, но тот холодный здравый смысл, что поселился во мне после того, как я узнал о том, что задумал Синклер, заставил меня вернуться на свое место. От резкого движения дверь шелохнулась, и Лукас развернулся.

Я откатился за ближайший поворот и постарался не дышать, вслушиваясь в торопливые тихие шаги. Лукас вышел из комнаты, видимо, огляделся, и ушел куда-то в противоположную от меня сторону.

Черт! Черт, черт, черт…

Я сполз на пол, опершись о стену, и выдохнул. Бешеный стук сердца отдавался в висках гулким звуком — будто изнутри били маленькие молоточки. Хладнокровие? К чертям собачьим такое хладнокровие: будь на то моя воля, я разнес бы этот корабль со всеми его обитателями на мелкие кусочки и развеял по Дальнему космосу — пусть летают до скончания времен вокруг своей оси.

Что же это за сволочизм такой, а? Почему, не вот скажите мне, почему всё так происходит? Какого хрена этому долбаному Волинчеку понадобилось в моей комнате? Почему все постоянно мне лгут?

Ты этого никогда не узнаешь, Чарли, сказал внутренний голос — в кои-то веки обойдясь без сарказма. Я устало выдохнул.

Надо было, наверное, идти в комнату, ложиться спать, чтобы отдохнуть и не пропустить ничего важного, но я не мог заставить себя туда зайти. Влажное, липкое ощущение брезгливости остановило меня на пороге.

— Давай, Рихтер, не сходи с ума. Что за бред? Подумаешь, чертов Волинчек… — пытался я уговорить себя, пару минут стоя в дверях, но ощущение не проходило. Было противно и страшно — словно кто-то, походя, залез в душу и успел там натоптать грязными ботинками.

В любом приюте, конечно же, могли и украсть что-то из барахла, и пройтись по тумбочке, но в том было и дело — там это было в порядке вещей. Сам я ни разу так не поступал. Не то чтобы моральные принципы мешали, просто мне ничего не было нужно.

Я убрал газеты с тумбочки, сунул все имеющиеся вещи в пакет и вышел, хлопнув дверью. Просто находиться в этой комнате было неприятно до тошноты.

В итоге, я оказался у комнаты Синклера, и решительно постучался.

— Войдите.

Поль Синклер сидел за своим столом, аккуратно отмечая что-то в бумагах. Увидев меня, он скривился.

— Мальчик, что еще случилось?

— Ничего. То есть… могу я войти?