Семь историй Чарли-Нелепость-Рихтера

— Иисусе! Я же уже сказал, что можно, — Синклер отложил карандаш, которым делал записи. — Садись.

В его голосе я услышал уже привычное раздражение. Такое же периодически возникало в тоне Риди, когда я его в очередной раз доставал какими-нибудь глупостями. Раньше я даже думал, что Дик не умеет разговаривать иначе — только с нарастающим раздражением по любому поводу, выливающимся в крики и нотации. На какую-то долю мгновенья условный рефлекс сработал, и я уже был готов сбежать из комнаты капитана, боясь нарваться на педагогическую акцию, но я себя быстро одернул. Это было уж очень глупо.

— Садись и выкладывай, что у тебя? — повторил Синклер, — И я был бы очень благодарен, если бы ты уложился минут в десять. У меня очень много работы, мальчик.

Я уселся на стул напротив.

— Это насчет моей комнаты…

— Каюты, юноша, — поправил меня капитан.

— Из-звините…насчет каюты.

Синклер устало потер глаза, поправил воротник, врезающийся в шею, и, наконец, посмотрел на меня:

— Чем же она тебе так немила?

По идее, здесь должен следовать рассказ о произошедшем несколько минут назад, но…

— Мне в ней неуютно, — дерзко ответил я, — Мне другая нужна.

— Мальчик, я что, похож на гостиничного администратора? — ядовито спросил Синклер, — Постарайся как-то привыкнуть, "Хилтона" здесь нет.

— Но…

— Вопрос не обсуждается, Чарли. Ты мне мешаешь.

Формально, меня послали куда подальше, и теперь нужно было ретироваться с самой большой скоростью, на которую я только был способен, дабы не нарваться на большие неприятности. Так я и сделал.

Идти в комнату мне не хотелось по-прежнему. Вместо этого я ушел в библиотеку. Там стояло кресло, в котором — с натяжкой, конечно — но можно было спать, и там не было этого удушающего ощущения "присутствия".

Как вариант можно было пойти и придушить Волинчека, но этим я загнал бы пару последних гвоздей в крышку гроба своего великого плана, и, поэтому, я постарался утихомириться. Убить Лукаса я мог и после, причем, признаться, жаждал этого с нетерпением.

Ну да, я не пацифист. И что с того?

В библиотеке было холодно. Спать не хотелось совершенно, так же, как и думать о произошедшем, и я, взяв с полки томик Малой Энциклопедии Космоса, открыл статью про спутники Марса.

Фобос и Деймос интересовали меня примерно в той же степени, что и великая теорема Ферма — и к первому и ко второму я относился индифферентно. Но чтобы отвлечься годилось все, что угодно, даже учебники по астрономии. Я уселся в кресло, накрылся пледом и начал бездумно листать страницы. Будь здесь Джой, она наверняка осмеяла бы то, что я делал.

Будь здесь Джой, все было бы иначе…

Дверь в библиотеку открылась. Я вскинул голову, чтобы отправить непрошеного гостя, припершегося в столь поздний час, куда подальше, но наткнулся на изучающий взгляд Синклера.

— Что тут делаешь, мальчик? Почему ты не у себя в каюте?

— Вы мне что — папаша? Какая вам разница? — разозлился я.

Капитан уселся во второе кресло, скрестив руки на груди. Он, верно, уже собирался спать, и одет был в простую белую футболку и легкие светлые брюки.

— Иди спать, Чарли, — велел он. Я покивал, отказываясь:

— Я буду спать здесь.

— Мальчик, ты всегда так упрям? — поинтересовался Синклер. Я пожал плечами и напомнил:

— Вы же меня изучали. Должны бы знать.

Довести человека до белого каления один раз может любой — главное поставить цель. А вот делать это постоянно — уже умение, основанное на богатом опыте. У меня такой опыт был. Поль Синклер держался дольше Риди, но я не сомневался, что справлюсь.

Капитан потер подбородок.

— Пытаться меня разозлить бесполезно, — сообщил он.

— Ну конечно, — скептически сказал я.

У Поля Синклера на лице появилась легкая улыбка. От этого он стал выглядеть моложе, и как-то… не так отстраненно что ли.

— Конечно, — сказал он, улыбаясь, — Один человек пытался сделать это много лет.

Я кинул свою книгу на пол возле кресла и теперь с любопытством следил за задумавшимся о чем-то своем Синклером:

— Ну и как? — поинтересовался я, — Удавалось ему?

Капитан, погруженный в свои мысли, поднял голову:

— Что? А… да, удавалось периодически, — сказал он, с той же тонкой, едва уловимой улыбкой, — Но не очень часто.

Мне показалось, что я знаю, о ком говорит Синклер, но задавать вопрос не спешил. Слишком это было…личным, что ли. В конце концов, любопытство, как и обычно, оказалось сильнее меня.

— Вы… — я помолчал пару секунд, но потом все-таки решился на вопрос, — вы говорили о… о сыне?

В окружающей нас тишине этот вопрос прозвучал почти кощунственно. Я, конечно, тот еще сукин сын, но даже мне было не по себе.

— Простите, — добавил я после минутного молчания. Мне было тошно от самого себя — если бы мне кто-то задал такой вопрос, то рискнул бы нарваться на нешуточную трепку. К моему удивлению, Синклер не стал размазывать меня тонким слоем по стене.

— Скажи-ка мне, мальчик, ты кого-то терял? — спросил Синклер, изучая мое лицо.

Я смотрел на него очень долго, так долго, что в глазах запрыгали дурацкие черные мушки. Отвечать не хотелось. Я мог бы ответить честно Питеру или Дику Риди, или, пожалуй, Мелани Чейс, но больше никому.

— Можешь не отвечать, — заявил Синклер, — У тебя все на лице написано.

Я пожал плечами, не глядя на него. Был лишь один способ уйти от ответа.

— Ваши предположения — это ваша проблема, — по-хамски рявкнул я.

— Злишься?

— Ну конечно. Просто весь испереживался, — усмехнулся я, — Если честно, мне все равно, кэп. Мне откровенно плевать на ваши гипотезы. Единственное, чего я хочу, это свалить отсюда, и побыстрей, и только не говорите, что даже не подозревали об этом.

Синклер расхохотался:

— То, что ты потрясающе откровенен, я заметил еще на Земле, но сейчас ты прямо-таки бьешь все рекорды.

— Это комплимент? — осведомился я. Разговор принимал мою любимую форму пикировки, и я почувствовал себя лучше: не люблю задушевные беседы, особенно если они не ко времени.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Синклер.

Если меня что и бесит в разговорах, так это применение старого доброго сократовского метода: как правило, люди, отвечающие на вопрос фразой "а ты как думаешь?" просто-напросто не знают ответа, но, при этом, не хотят выглядеть дураками. Это раздражает. Очень.

Но — с другой стороны — злость помогает справиться с другими чувствами, и мне уже легче было продолжать беседу на откровенно хамских тонах.

— А почему бы вам ни катиться куда-нибудь подальше вместе со своими вопросами и пожеланиями, — предложил я откровенно.

— Наверное, потому, что мне все-таки интересно, что же такого произошло, что ты вдруг решил сменить место дислокации, — усмехнулся Синклер.

— Потому что мне не нравится, что в моей комнате шастают все кому не лень! — выпалил я, и поймал удивленный взгляд светло-карих глаз, — Вот такой вот я неправильный, и что?

Капитан как-то резко посерьезнел:

— Кто это был?

Я зачарованно наблюдал за тем как из расслабленного, почти домашнего человека, сидящего в кресле напротив, он мгновенно превращается в солдата: осанка, выражение лица, положение рук — всё сразу изменилось.

Неужели он не знает? Разве человек может так притворяться? Притворяться столь искусно, как могут только профессиональные актеры? Синклер был многогранной личностью, но неужели он умел и это тоже?

Навряд ли, решил я. Это было много даже для Поля Синклера.

— Чарли, — строго повторил капитан, — Я спросил, кто это был? Я жду ответа.

Вот Волинчек и попал, злорадно отозвался во мне внутренний голос. Но…

— Я вам этого не скажу, извините, — произнес я, — Это мое дело.

Самое отвратительное, что когда-либо могло случиться с человеком, живущим на улице, это прослыть стукачом. Доносчик терял уважение к себе, с ним переставали разговаривать, его переставали замечать. Мне всегда было плевать на законы улицы, но с этим правилом я был согласен полностью.