Узор из шрамов (ЛП)

На этот раз я едва замечала, что иду. Уджа вела меня медленно, а если я останавливалась, клевала палец. Я думала: «Конечно, она тоже это делала… Ченн использовала Видение на крови, и он тоже учил ее. Это очевидно».

Когда мы дошли до кухни, я подняла голову. Уджа царапнула дверь когтями.

— Почему ты никогда ее не открываешь? — спросила я и открыла ее сама.

Сперва был запах: сладкие фрукты, масло, сахар. В этом доме я никогда не чуяла такой сладости и на секунду ожидала увидеть Бардрема по локоть в муке и Рудикола, который набирал в грудь воздуха, собираясь закричать. Но вместо этого я увидела Лаэдона, стоявшего у окна. Обе ставни были отперты и открыты (хотя из-за железных решеток не могли открыться настежь). Я посмотрела в его глаза — а он, казалось, смотрел на меня, — и перевела взгляд на пирог на подоконнике. Он был идеален: коричневый, круглый и такой горячий, что воздух вокруг него дрожал.

— Это Орло велел тебе его приготовить! — громко сказала я, потому что сама в это не верила. Не верила, что это приказ Орло, и не верила, что это сделала я. Мы с Уджей подошли к окну. Взгляд Лаэдона был прикован ко мне, но я не обращала на него внимания. Я смотрела на пирог. Дотронулась до его верха, покрытого яблоками, и быстро отдернула пальцы, чтобы не обжечься. Спустя несколько секунд я вновь к нему прикоснулась. Запустила в него пальцы, не обращая внимания на жар. Выдрала кусок, оставив на поверхности неглубокую уродливую яму, и запихнула в рот. Он обжег мне язык и горло, но прежде, чем их охватило онемение, я почувствовала вкус. Он был восхитителен.

— Пирог из Иного мира, — сказала я и рассмеялась до слез.

Вы можете подумать, что больше крови уже не бывает. Но она была, и столько, что все мои воспоминания кажутся омытыми алым, как то видение с Лаэдоном. Не будь это моя история, я бы закатила глаза и пробурчала что-нибудь о преувеличениях.

Итак, следующая кровь.

В тот день я дожидалась Орло с особым нетерпением. Я сомневалась, стоит ли говорить с ним о начале месячных, но теперь ходила взад-вперед, желая как можно скорее рассказать ему о пироге. Разумеется, когда я так сильно хотела его увидеть, он не шел. Его не было ни вечером, ни ночью. Проснувшись на рассвете, я обошла дом со свечой, думая, что он мог вернуться слишком поздно и не стал меня будить, но нашла только Уджу, которая сидела у самой вершины клетки, спрятав голову под крыло. Я села и стала ждать, когда она проснется. Но она не выказывала никаких признаков пробуждения, и я постучала по решетке, позвала ее по имени и посвистела.

— Видишь, — сказала я, когда она, наконец, подняла голову (ее перья встали дыбом, потом опустились), — как неприятно просыпаться таким образом. Если бы я могла залезть к тебе и потянуть за перья, я бы и это сделала. — Она моргнула, склонила голову набок, и я простонала:

— Извини, но Орло не пришел, а я больше не могу спать. Пожалуйста, выйди.

Она не шевельнулась.

— А, — сказала я. — Ты не выходишь, значит, Орло на пути домой? Почему ты никогда ему не показываешь, что выходишь из клетки сама? Почему он тебе не нравится?

Я говорила, говорила, а она спокойно смотрела на меня. Я говорила об Орло и в конце концов перешла к Ченн. Этот мой рассказ был самым коротким.

— Он и ее учил. Он рассказывал ей о Видении на крови, и поэтому она не хотела мне объяснять, отчего у нее на руках порезы. Это запрещенное искусство, и она боялась упоминать о нем, как боялась упоминать Прандела.

Прошел день. На кухне, как обычно, появлялась еда, но Лаэдона не было видно.

— Куда он ушел? — спросила я Уджу, вернувшись к ней вечером. — Может, тут где-нибудь есть тайная комната? А может, когда он закрывает глаза, то становится невидимым? — Я захихикала: глупый звук, но я никак не могла успокоиться. Казалось, от ожидания я сходила с ума.

Я бродила, сидела. Меняла белье чаще, чем требовалось, и мыла его в ведре на кухне. Выглядывала из окон второго этажа, потому что, хотя улицы за домом были едва видны (их заслоняли деревья, а сам дом стоял на вершине холма), я все же могла заметить, пусть мельком, как он открывает ворота и идет по дорожке ко мне.

Он не пришел ни на закате, ни поздним вечером.

— Если он не вернется, — шептала я Удже, — если с ним что-то произойдет, мы все здесь умрем. — Днем эта мысль не приходила мне в голову; теперь, во тьме, голова гудела от страха.

Каким-то образом я умудрилась поспать. Я прижималась лбом к окну в библиотеке и смотрела на луну, белую и круглую среди черных веток. Одиночество причиняло боль, и в упрямом своеволии юности я делала себе еще больнее, вспоминая Бардрема, Игранзи, Ченн, Хозяйку и кривое дерево во дворе. Поглощенная этим, я была уверена, что никогда не успокоюсь — и уснула.

А потом внезапно проснулась и вскочила.

Меня разбудил звук. Во сне я его не слышала, но почувствовала и продолжала чувствовать теперь, дрожа и глядя на дверь: резкий, разносящийся по дому грохот.

— Орло? — Он услышал бы меня, только стоя рядом, но рядом его не было. Я открыла дверь библиотеки и выглянула в холл. Лампы освещали пустоту. Я ждала — другого звука, или самого Орло, — а потом вышла в коридор.

В прихожей я убедила себя, что ничего не слышала. «Сон, — думала я. — Может, из-за свеклы, которой я ужинала?..» Я испытала облегчение, а мысль о свекле пробудила во мне аппетит. Я шла на кухню, шаркая ногами, чтобы представлять, будто я не одна. Собралась повернуть ручку, но дверь оказалась приоткрыта. Я слегка толкнула ее и в этот момент услышала другой звук.

Слова, нескладные, но энергичные, неразборчивые, сказанные сквозь зубы на вдохе.

И еще одно: ритмичный глухой стук.

Мое сердце тоже застучало, но я продолжала открывать дверь, пока не увидела.

На моей табуретке сидел Орло. На нем была темная полосатая рубашка — нет, никакой рубашки не было. Его плечи, грудь, спина и руки блестели от крови. На полу стояло ведро, на столе валялась тряпка, но он их не трогал. Он склонился, опустив голову, а его кулаки стучали по столу. У ног вытянулся Борл. В краткой тишине между словами и ударами я слышала скулеж пса — высокий, тонкий, вопросительный.

Должно быть, я тоже всхлипнула, поскольку Борл вдруг вскочил, залаял, брызгая слюной, и бросился ко мне. Орло даже не поднял голову. Борл прыгнул и укусил меня за руку, которой я пыталась его отогнать; я вскрикнула, но Орло продолжал сидеть, склонившись над столом.

— Орло! — я ударила пса в грудь и отбросила в сторону. — Орло!

Он встал. Его плечи были опущены, и ему пришлось поднять голову, но даже тогда он меня не видел — его черные глаза метались во все стороны и закатывались вверх, как у Лаэдона.

— Что! — закричал он. — Кто такой Орло? Ради Пути и Узора, кто этот Орло, и кто ты?

Борл вновь был рядом с ним; тяжело дыша, он заглядывал ему в лицо, поднимая ухо в моем направлении.

— Орло, — сказала я дрожащим голосом. — Орло — это ты. А я Нола, Нола. Почему ты меня не помнишь?

Он нащупал позади себя табурет и сел.

— А, — сказал он. — Да. Я… — Он покачал головой и провел окровавленной рукой по волосам. — Да. И… — Он посмотрел на меня. — Ты. Да.

Я шагнула к нему.

— Что произошло? Что с тобой? Почему ты весь в крови?

— Я… — Он провел по коже, размазывая кровь. — Иногда они со мной дерутся.

— Что?

— Когда я пытаюсь их взять, они… — Он поднял голову. Глаза, наконец, сосредоточились на мне, но я не чувствовала облегчения.

— Дай я тебе помогу. Смою все это. — «Займись делом, говори уверенно; тогда он не заметит, что ты боишься…»

Я смочила тряпку в воде. Она была такая холодная, что я проснулась во второй раз, так же внезапно, как в первый. Отжала тряпку, провела по его спине, и он дернулся, его мышцы напряглись — так близко, так красиво. Я начала тереть, полоскать тряпку, выжимать и снова мыть, но не находила никаких ран — его тело было гладким и крепким.