Узор из шрамов (ЛП)

— Привет, — сказала я. Мы долго смотрели друг на друга, и я окончательно проснулась. — Я тебя раньше видела.

Я не знала об этом, пока не произнесла слова вслух. Наморщив лоб, я пыталась вспомнить, а птица склонила голову набок, слегка потягивая рукав рубашки.

— То есть, конечно, не на самом деле; наверное, это было видение… Никак не вспомню. — Но внезапно я увидела. Взрослый Бардрем, кричащий в ярости и скорби на взрослую меня, и яркая, роскошная птица, которая взмывает в небо за его спиной. Зеркало Игранзи, впервые лежащее на моих коленях.

— Ты, — прошептала я птице, — я и Бардрем. У меня длинная толстая коса… — Мой Путь, мой Узор, этот дом и высокие камни из будущего.

Птица заквохтала и дернула рукав. Я улыбнулась.

— Хорошо, я встаю. Но ты должна меня отпустить.

Она вновь заквохтала и разжала клюв.

В шкафу я выбрала самое простое платье: темно-зеленое, с темной вышивкой вокруг шеи и подола и медного цвета кружевами на корсаже. Оно доставало мне до лодыжек. Платье женщины, не девочки.

Когда я обернулась, птица что-то быстро проворковала, и мне стало смешно.

— Тебе нравится? Мне тоже. — Я закружилась, и мягкая легкая ткань приподнялась, образуя колокол. — Отлично, — сказала я, когда платье опустилось и коснулось моих ног. — А теперь покажи мне дом.

Дверь была слегка приоткрыта. Я помнила, что Орло ее запирал, и присвистнула.

— Не знаю, как ты это сделала, — сказала я, открывая дверь настежь, — но ты молодец.

Птица вышла передо мной; ее серебристые когти застучали по дереву, потом их заглушил ковер. Она остановилась у соседней двери с обычной металлической ручкой.

— Комната для занятий, — догадалась я, вспомнив, что Орло говорил на лестнице. Птица склонила голову. Эта дверь тоже была приоткрыта; я положила ладонь на ручку, но не стала открывать. «Нет, — подумала я, — он должен показать мне, что внутри».

Несмотря на свое изящное сложение, птица вперевалку зашагала к лестнице. Я ждала, что она слетит вниз, но вместо этого птица запрыгала со ступеньки на ступень, балансируя с помощью крыльев.

Внизу было зеркало. Раньше я не слишком смотрелась в зеркала. В этом я увидела себя целиком, с головы до пят. До сих пор мне открывалось только собственное лицо, отраженное в толстых, неровных металлических поверхностях. Но здесь было гладкое стекло. Мои пальцы коснулись пальцев моего отражения. Я видела себя так ясно, что поначалу не узнала. Девушка с короткими рыжеватыми волосами и загорелой кожей. Длинный прямой нос, покрытый веснушками, не казался таким длинным, как в зеркалах борделя. Глаза были ярко-зелеными, а возможно, такими их делало платье. Я приблизилась, разглядывая собственные глаза. Между белками и центром шел узкий обод. Он был темно-серым или светло-черным — сейчас лишь тень, но иногда он становился больше. Я вспомнила, как впервые увидела глаза Игранзи, и поежилась. Подумала о Ченн. Прорицания, видения, люди, отмеченные силой. Я улыбнулась себе — своим глазам, веснушкам, грудям (маленьким, но уже заметным под одеждой), талии, которая казалась узкой, потому что бедра под ней расширялись. «Ты самая красивая», написал Бардрем, и я подумала: «Да» с такой сильной и неожиданной уверенностью, что это даже не была гордость.

Птица курлыкнула, и я отвернулась от зеркала. Мы пошли дальше по темному коридору с закрытыми дверьми, вдоль которого висели портреты. Птица впереди меня была единственным ярким пятном, и хвостовые перья тянулись за ней, словно шлейф платья невероятных оттенков.

Мы завернули за угол, потом еще раз, и еще, пока не оказались в зале с узкими окнами и без портретов на стенах. В конце была огромная дубовая дверь с латунным кольцом вместо ручки.

— Что, эту не можешь? — спросила я птицу. Она молча смотрела на меня. Я толкнула дверь, и та открылась.

Поцарапанный стол моей матери, грязные камышовые подстилки, водосток и закопченный очаг; каменный очаг Рудикола и битком набитые полки с узкими проходами между ними. Вот кухни, которые я видела прежде. Эта была такой же, как остальной дом: детали знакомые, но величественные, словно из Иного мира. Здесь было два огромных очага, в которые я могла бы войти, покружиться, расставив руки, и не коснуться каменных стен. Вдоль центра комнаты шла стойка из темного полированного дерева. Над ней на крючках висели горшки, кастрюли, сковороды и большие пузатые ложки. На стенах были полки с кастрюлями поменьше; там же стояли тарелки, простые коричневые и симпатичные, с синим и золотым узором, которые, должно быть, использовались по особым случаям.

Кухня была очень чистой. Все висело и стояло на своих местах; даже поленья для очагов были сложены в идеальные горки у стены рядом с входом. Я подумала о Рудиколе, который без конца кричал о чистоте, приказывал все мыть, но никогда ее не добивался. Я подумала о Бардреме — что бы он сказал, если бы стоял рядом (его глаза под светлой челкой наверняка бы округлились, он смотрел по сторонам, раскрыв рот, а потом схватил бы меня и пустился танцевать вокруг стойки). От этих мыслей защемило в груди. Я повернулась к трем окнам, словно вид цветов, деревьев и неба мог меня отвлечь. И он отвлек: я увидела, что свет становится бронзовым, приближается вечер, и поняла, как страшно проголодалась.

Орло оставил мой завтрак на краю стойки, ближе к двери. Рядом была деревянная табуретка, и я уселась на нее, протягивая руки к еде. Черный хлеб, мед и сливочный сыр, яблоки, апельсин и темный блестящий фрукт с морщинистой кожицей — прежде я никогда такого не видела (финик, как я узнала позже), — соленая рыба и жареные каштаны. Я съела все, как в первое утро в борделе (там мне дали жидкую кашу и кусок старого хлеба, поджаренного над огнем, но это не имело значения — мне было восемь, и я голодала).

Я слизывала с пальцев сок апельсина, когда вспомнила о птице. Она стояла рядом и укоризненно глядела на меня.

— А, — сказала я, облизывая палец. — Хочешь чего-нибудь?

Она вытянулась на серебристых чешуйчатых лапах и взяла клювом финик. Затем, ухватив фрукт лапой, принялась его клевать, поглядывая на меня и словно говоря: «Вот так ты должна здесь есть».

Я встала и со стоном погладила набитый живот.

— Да, — сказала я птице. — Ты права, моя вина. Пожалуй, стоит пройтись.

В кухне между двух окон была еще одна дверь, низкая, широкая, из необработанного дерева, которую могли использовать для доставки продуктов или как вход для слуг. Я взялась за ручку, покачала ее, надавила, но дверь не поддалась. Я посмотрела в окно на сад, видневшийся за железными прутьями. Цветы были яркими, именно такими, как я себе представляла: розовые и темно-синие, белые с темными завитками внутри и снаружи. Деревья оказались очень высокими, а стволы — такими широкими, что обними я их, мои пальцы не смогли бы соприкоснуться. Вокруг стеклянной дорожки росла густая трава; я подумала, как было бы здорово пройтись по ней босиком, и вновь повертела ручку, словно теперь это могло сработать.

— Ладно, — сказала я, убедившись, что дверь действительно заперта. — Вернемся в главный зал.

Входная дверь тоже оказалась закрыта, как и боковая, к которой меня вывела птица. Я села в холле на нижней ступеньке и прислонилась к перилам. Птица смотрела на меня, склонив голову, и я вздохнула:

— Если я не могу выйти наружу, буду ждать его здесь. Темнеет. Скоро он придет.

Я не заметила, как уснула. Когда я проснулась, вокруг была темнота и мерцающий огонек, на секунду ослепивший меня. Я протерла глаза и увидела лампу. Лампу и державшую ее руку.

— Госпожа Усталая Провидица, — сказал Орло, — нет никакой нужды спать на лестнице, когда у тебя есть превосходная постель.

Я быстро встала. Ноги запутались в складках, и Орло подхватил меня под руку, чтобы я не упала.

— Прости, — сказала я, надеясь, что в полумраке он не видит, как я краснею. — Я неуклюжая. Хозяйка всегда ругала меня за это.

Орло слегка улыбнулся.

— В таком случае хорошо, что провидцам не обязательно быть грациозными. Впрочем, надо будет сделать так, чтобы ты не споткнулась о платье, когда прибудешь в замок.