Узор из шрамов (ЛП)

— Поэтому я скажу тебе, хоть и запоздало: ты здесь ради безопасности и ради того, чтобы учиться. Встретив тебя, я понял, какая у тебя огромная сила. Ты так и светишься ею, тем, что она сулит. Ты не можешь остаться здесь и дать ей увянуть. Я тебе этого не позволю.

Я едва не упала, почувствовав внезапное головокружение от пустоты за спиной и от его близкого присутствия. Он положил руку мне на плечо, словно читая мысли.

— Я буду учить тебя в свободное от дел время. Если все пойдет хорошо, то однажды я возьму тебя с собой.

— В замок. — Мой голос был хриплым и тихим.

— В замок. — Еще одна улыбка, мягкая и уверенная, как рука на моем плече. — Но сперва ты выспишься. Осталось недалеко… видишь ту дверь со стеклянной резной ручкой? Моя бабушка очень ею гордилась. Получила ее от какой-то цыганской торговки, которая сказала, что бабушка проживет больше сотни лет. Так и случилось. Она всегда хотела, чтобы я использовал эту ручку для прорицаний, поскольку, по ее словам, так делала цыганка. Взгляни! Она такая яркая, что тебе не понадобится свет — хотя он все равно не понадобится, потому что скоро ты уснешь.

Я вновь подумала: «Нет, не усну», но промолчала, потому что в горле стоял комок, словно мне хотелось плакать. Комната была огромной, со множеством окон и мебелью, достойной дворца: мягкие кресла, длинные кушетки, два шкафа, украшенные листьями и цветами из настоящего золота (в этом я была уверена). Темные отполированные половицы были покрыты фиолетово-алым ковром. Но мое внимание привлекла кровать — ее деревянное изголовье тоже было резным, как и шкафы, — с лежащими на ней толстыми матрасами (по меньшей мере двумя) и горкой подушек в ярких наволочках с кисточками.

— Нравится?

Я издала восхищенный смешок.

— Сойдет, — сказала я, и он засмеялся, откинув голову и прикрыв глаза.

— Хорошо, — ответил он и снова посмотрел на меня. — Я надеялся… я рад, что тебе сойдет. Хочешь есть?

— Нет. — Впрочем, мне хотелось пить, и я огляделась, заметив на столике у двери кувшин с водой, высокий и узкий, покрытый росписью и совсем не похожий на тот, что стоял в моей комнате в борделе. Но здесь все было таким. Я могла назвать любую вещь, однако все они выглядели так, будто принадлежали Иному миру, месту, которое было одновременно ярче и туманнее всего, что я видела прежде.

— Хорошо, — сказал Орло. — К твоему пробуждению я приготовлю завтрак. — Он указал на шкафы. — Не забудь заглянуть туда — в них ты найдешь сухую одежду. А пока, — он положил ладонь на синее стекло дверной ручки, — я отправляюсь к себе и посплю несколько часов перед тем, как вернуться в замок.

— Значит, когда я проснусь, тебя здесь не будет? — спросила я, сжимая в руках сырую накидку.

— Скорее всего, — ответил он. — Когда я не учу, королю и Телдару часто требуется мое присутствие. Днем я должен быть с ними. Но вечерами я буду целиком в твоем распоряжении. — На его губах и в беспокойных глазах вновь возникла улыбка.

Когда он ушел, я смотрела на дверь, словно там осталась его тень. Потом подошла к ближайшему шкафу и распахнула двойные двери.

— Ого, — сказала я вслух и провела рукой по шелку и бархату, алым, зеленым и золотым тканям с серебряной вышивкой. В шкафу было много одежды — платьев, — возможно, по одному на каждый день месяца (если бы каждый день случался бал, или приходил высокий гость, или праздновалась свадьба). Меня бы не удивило, придись они мне впору — скорее, странно, если бы не подошли.

Во втором шкафу висели ночные рубашки: длинные, цвета слоновой кости, короткие белые, с кружевами вдоль краев, которые должны были напомнить мне о борделе и девушках — быть может, даже о Ларалли, которой я рассказала о кровавых змеях, — но этого не произошло, потому что они были чистыми и мягкими. Я выбрала длинную, с двумя крошечными жемчужными пуговицами на воротнике и по одной на запястьях. Сняла свою измятую, потемневшую от влаги одежду и аккуратно повесила на спинку кресла. Кремового цвета рубашка скользнула по моей коже, но плечи и руки едва ее ощутили. Мне хотелось ее почувствовать, поэтому я закружилась, и она обернулась вокруг моих ног. Я вращалась все быстрее, пока мир вокруг меня не пошатнулся, и я не рухнула лицом на кровать.

«Этим утром, — подумала я, согревая дыханием одеяло, — я была во дворе. Во дворе! Я бросала ячмень для одной из девушек Хозяйки и видела бабочек. Я поцеловала Бардрема».

Медленно сев, я посмотрела на свою старую одежду. Встала, подошла к ней, погружая ноги в пушистый ковер, и сунула руку в карман платья. Листок потерял свою форму: теперь он был плоским и неровным от складок. Я вернулась к кровати и разгладила его на коленях. Там было всего четыре слова, по одному с каждого угла. Я прочла их в неверном порядке и перечитала вновь, чтобы понять написанное: «Ты самая красивая помоги!»

Я осознала, что плачу, когда аккуратные буквы Бардрема начали расплываться. И как только я это поняла, то расплакалась еще сильнее. Мою грудь буквально разрывало. Я отвела глаза от записки и осмотрела комнату, чья деревянная мебель, одежда и высокие окна, за которыми начинало светать, утратили четкость, но при этом выглядели лучше прежнего. «Мне не грустно! — подумала я. — Я счастливее, чем когда-либо прежде!», и расплакалась еще сильнее, свернувшись на боку, сжимая одеяло и бумагу в мокрый комок.

Когда слезы высохли, наступило утро, и сквозь оконное стекло сияло солнце. Я откинула одеяло и вновь натянула его до подбородка. «Полежу здесь еще немного, — подумала я, — а потом спущусь позавтракать; к тому времени он его приготовит. Возможно, я увижу его прежде, чем он уйдет в замок…»

Я уснула, и мои сны были черными и золотыми.

Глава 9

Однажды Бардрем сказал, что поэты должны писать о страсти, не чувствуя ее. Говорил о великих работах, требовавших упорства и твердости.

То, что я пишу, не поэма и не великая работа, и часто я не знаю, где я. Иногда я, Нола, здесь, ищу слова для выражения старой боли и записываю их с уверенностью, почти испытывая удовольствие. Иногда некоторые из слов вонзают в меня свои когти и рвут на части; я теряюсь среди них, и тогда моя боль не старая.

Вот уже три дня я ничего не писала. Последняя глава была простой, что меня удивило: я боялась ее, думала, что не найду слов. Но они пришли, и так легко, что я едва успевала делать перерыв на еду и отдых — до тех пор, пока не начала писать о шкафах. Тогда меня начало трясти. Именно тогда. Не на описании глаз Орло или записки Бардрема, хотя в эти моменты дрожь усиливалась. Однако началась она на шкафах. Ночные рубашки и руки тринадцатилетней девочки, которые к ним прикасались.

Какая странная, неожиданная страсть. Прекрасная, пугающая, а кроме того, когда я чувствую такое нетерпение — слегка глупая.

Но хватит об этом. Я возвращаюсь после трех дней сна и попыток успокоить принцессу (которая сейчас много плачет, особенно по ночам). Я вновь готова, поскольку не готова. Непонятное противоречие: несмотря на молодость, я становлюсь Игранзи!

А вот и слова для начала:

Я проснулась, потому что меня тянули за рукав.

Проснувшись, я не увидела тех, кого ожидала: ни Орло, ни Хозяйку, ни Бардрема. (Он бы, конечно, проследил за нами, перелез через ограду, а я бы велела ему возвращаться. Он бы попытался вновь меня поцеловать, а я бы отвернулась — наверное).

Никто из них не стоял рядом с моей постелью, но рукав продолжали тянуть. Я повернулась к краю, с которого свисала моя рука, и взглянула вниз.

Проснись я окончательно, я бы подскочила и отпрыгнула на другую сторону кровати. А так я просто лежала и таращилась. На меня смотрела птица. Очень большая птица с янтарными глазами, синей головой, алым телом и зелено-желтым хвостом, который стелился по полу. Клюв птицы был изогнутым, черным и очень острым, хотя она аккуратно держала им мой рукав, сжимая его между двумя жемчужными пуговицами.