Портреты Пером (СИ)

– А взамен что получил? – Джим иронично изогнул бровь. – Прекрасную внешность? Богатство? Власть над миром?

– Свободу, Джим, – подпольщик закрыл глаза и широко, почти умиротворённо ухмыльнулся. – Кастанеду читал когда-нить? Вот это «путь, в котором есть сердце»... Нет… ну и не читай. Так вот, смотри: у меня нет предрассудков, нет идиотских моральных запретов… большинство людей ими убивает себя как личностей ещё до двадцати лет… Это точно. Нет привязки к религии, стране, дому, лозунгам, призывам. Есть только люди, которые мне дороги и ради которых я реально наизнанку вывернусь, если потребуется. Потому что сам так решил. Есть творчество, любимое дело, работа, которая – как и у тебя – часть жизни, а не сплошное противоречие ей. И я не жалею о своём прошлом. Ни о чём из того… что тебе рассказал… Боль испытываю… но не жалею. У какого процента людей на земле – так же, как думаешь?

– А, ну тогда да… – нехотя согласился Джим. – Только что-то мне подсказывает, что свобода не входит в компетенции дьявола.

Холодно.

И поздно, скорее всего – хотя не разберёшь с этим освещением.

Джим, откинув плед с ног, принялся расстёгивать рубашку.

– Док, ты спать здесь собрался, ш-што ли?.. – Арсень сел, потянулся. От него отчётливо пахло табаком и выпивкой. – Эт ты зря. Мало того что накурено... Тут иногда среди ночи бывает… сидишь, никого не трогаешь, а тут ка-ак Леонард из стенки явится или Форс из верхнего люка засунется и заорёт чего-нибудь… Впрочем, дело твоё. А я вот пьяный и пойду... к себе в комнатку, ага...

Он поднялся, сопя и пошатываясь, одёрнул футболку и неверным, смазанным движением подхватил ремень сумки.

– Пульт тебе оставить… чтоб не тревожили?

– Арсень, раздевайся и ложись рядом. – Джим усмехнулся. – Ты действительно пьян, устал… и я тоже. Давай спать.

Подпольщик поставил сумку на край кровати, но продолжил держать за ремень. Взгляд хоть и пьяный, но хитрый.

Заговорил, однако, удивительно трезвым голосом:

– Я не сторонник драматизирования и символизма, но в данном случае это самое «раздеться и лечь рядом» кажется мне событием почти роковым, – он растянул губы в слегка безумной ухмылке, поймав взгляд уже наполовину раздетого и встрёпанного Джима. Ткнул в его сторону пальцем, правда, при этом слегка покачнувшись. Ухватился за столбик в углу кровати. – Джеймс… Файрвуд. Является ли принятое вами решение добровольным, не продиктованным влитым в себя содержимым этой вот… – пальцы коснулись горлышка опустевшей тары, – бутылки, и осознаёте ли вы, что обратного пути не будет? А если так, согласитесь ли вы разделить со мной плед сегодня, сейчас и во веки веков, аминь?..

– Довыпендриваешься, завтра тебе перед всеми цветы подарю. – Джим, бурча, торопливо забрался под одеяло. – Давай сюда, а то я согреюсь, а ты холодный залезешь.

– Я не против цветов. Другой вопрос, где ты их возьмёшь, – Арсень кое-как стянул с себя всё верхнее и забрался к нему, под одеяло. Холодным подпольщик не был, даже наоборот. Повозился, устраиваясь. Тут же умудрился сбить простынь. Джиму подумалось, что, несмотря на размеры кровати, проснётся он опять с частично лежащем на себе Арсенем. А если его разбудить при этом, отбрехается, что широкой натуре надо много места.

– Ланс скрутит из бумаги. – Джим тоже слегка повозился. Для приличия. – Я сам не умею, а у него неплохо выходит.

Арсень хмыкнул, видимо, оценив перспективы.

А у Джима всё равно на душе после его рассказа было паршиво. В сущности, именно из-за этого и хотелось побыстрее заснуть, чтоб этот вечер уже стал прошлым.

От Арсеня сильно пахло табаком. Терпко, горьковато. И виски: хоть пили и вместе, но Джим глотал куда меньше.

А завтра похмелье…

– Лучше большой бутерброд при всех подари… – предложил подпольщик задумчиво. – Это и демонстрация заботы, и мне хорошо будет. И вообще, я за практичные подарки.

Джим промолчал. Продолжить перепираться – так они всю ночь спать не будут. А ему хотелось. Да и Арсеню сейчас наверняка хреново на душе, как бы он ни хорохорился. Напоследок только Файрвуд прижался к подпольщику и шепнул на ухо:

– Портрет Кукловода. Запиской расскажешь, чтоб вслух не обсуждать?

– Да какие проблемы, – пробормотал Перо и провёл кончиком носа по его скуле. Глубоко вздохнул. – С утра накалякаю. Ты спи, Джим, а я ещё… – он потянулся, достал из сумки пачку и зажигалку, – если уж ты пассивным курильщиком заделался, против ещё одной не будешь? Клянусь, только одна. Потом я тоже буду баиньки. Обещаю.

Комментарий к 20 февраля На всякий случай: история, рассказанная Пером, является нашим чистым художественным вымыслом и никакого отношения к реальной истории своего прототипа не имеет. Ваши авторы.

====== 21 февраля ======

Шесть с небольшим, по крайней мере, стрелка где-то там, на пяти минутах.

Будильник сработает через час. Джек возвращает на тумбочку пузырёк с таблетками, ещё раз ощупывает собранный Арсенем агрегат. Ох и ругался Перо, как собака ругался, но всё-таки сделал. А Джеку что? Только ёрзай на кровати да думай, чего он в очередной раз не туда припаял. Тут и зрячий-то не всегда поймёт.

Но вот он, в итоге, будильник.

Файрвуд вернулся на раскладушку. Здоровенная кровать Пера ему отчего-то не нравилась. Может, не покидали дурные мыслишки на тему, чего старший и Арсень могли на этой кровати делать.

Чёрт с ними.

Джек прислушивается от нечего делать. Старый дом скрипит половицами, в щелях свистят сквозняки. И тысячи, тысячи шорохов, до которых раньше и дела не было.

Сегодня холодно. На улице наверняка снег. Джеку почти кажется, что он ощущает холодный мокрый запах, так пахнет свежевыпавший снег.

Чёртово Перо

Он усмехается. Давно уже надо перестать обманываться – ругается он по привычке. На деле же становится – с каждым днём сильнее – всё равно. На старшего и его связь с Арсенем, на Арсеня, несущего пургу у его кровати, на заглядывающих бывших товарищей. На вопросы, подбадривающие слова это вы так думаете на то, что фракция у Билла, на шатающихся по дому призраков. Надо сказать, что ещё не всё равно на будильник. Он-то, сука, звонит по расписанию. Может быть, из Арсеня и выйдет что-то в плане там спаять простенькую схему. Попросить бы Нэт его погонять по основам, так ведь она скорей огреет, чем повторит что-нибудь дважды.

Джек открывает глаза. Мутные пятна с цветовыми проблесками. Арсень оставляет включенные лампы, говорит, это что-то вроде маяков, ориентиров по комнате. Сам придумал. Одна лампа на столе, одна на тумбочке, одна – протянул удлинитель вдоль стены – у входа, с той стороны, где дверная ручка.

В этом треугольнике светлых пятен заключается жизнь. Джек помнит, что где стоит, через что и как к этому добираться. Вот, например, от раскладушки до стола, на котором примус, чайник и запас еды, – по пути будет два стула и спинка кровати…

Если зрение когда-нибудь и вернётся, то не полностью. Джим сказал – не знает. Брат не знал.

Джек тоже не знал.

Да уже и не хотел знать.

Он лёг на раскладушке. Внизу шаги.

Только не сюда

Пронесло. Шаги мимо. В углу что-то шуршит. От окна тянет холодом.

В последние дни они перестали приходить. Визитёры. Фракция живёт своей жизнью. Все, кому не лень, лазают в новой комнате. Арсень носится как угорелый. Билл назначил ему испытательный срок.

Ему. Испытательный. Правильно, мы же предатели, мы собирали бомбу и не доложились никому. Класс, супер. Мы, конечно, это делали чисто из-за того, что это так круто – тайком ото всех собирать бомбу под носом у маньяка. Других причин нет.

Да и плевать на это всё. Они выйдут из особняка так, как хочет маньяк или оба маньяка – да хоть десять маньяков, Арсень просто соберёт паззлы и ключи. Они разойдутся кто куда.

А ему идти некуда.

Сегодня вот снилось – воскресенье, небо Парижа, узкие улочки – гулять в центре не интересно, свисающие с балконов цветы. Эжени. Он не видел её, вроде как она шла позади, держась за его руку, слышал только смех и её голос, лопочущий по-французски. Ему никогда этот язык не давался, не произношение, кошмар какой-то, а когда она говорила – это как песня. А когда ночью склонялась над ним, щекоча мягкими волосами и шептала на ухо... какая разница, что, но от одного ощущения её близости можно было рехнуться. На секунду, вспомнив, даже поверил сдуру, что особняк ему приснился, что улицы, лопотание и запах свежей выпечки – это и есть реальность, и слегка пожал в ответ мягкую ладошку. А потом какого-то всё потемнело, сжалось, улочка обратилась в узкий коридор второго этажа с тусклыми светильниками по стенам, он от неожиданности выпустил руку Эжени, потерял, только услышал её вопль уже откуда-то издалека, понял, что до неё добрался Кукловод, хотел броситься на помощь, но тут вспомнил, что слепой.