Портреты Пером (СИ)

К инцесту?

Мне-то что…

Меня ж с Джеком в одну постель насильно не пихают…

Я с Джеком…

Джим помотал головой. Виски уже дало в голову, мысли путались и клинили. Слегка.

– Но да это и не важно, – Арсень отмахнулся бутылкой. – Ну трахались они, это да… зато как умели отрываться люди. Они меня по всем клубам, по всем интересным местам протащили в Лондоне. Даже в Эдинбург ездили, замки смотреть… Я с ними встречался полгода, у них же нахватался приёмов работы с графическими редакторами, кстати. Да, встречался с обоими, – В ответ на вопросительный взгляд. – Мы любили втроём отдыхать. И честно, только благодаря Лоре и Кристиану я не сошёл с ума со всей этой кровавой чертовщиной. С этой парочкой я тоже до сих пор во вполне дружеских отношениях…

Подпольщик о чём-то задумался. Медленно откинулся на подушки.

– А тот осенний день я буду, кажется, всю жизнь помнить… Суббота, тепло, улицы в тумане, сквозь него фонари. Я с одним огромным желанием поскорей надраться после работы… Короче, в тот вечер в баре я встретил Алана. Улыбчивый… знаешь, бывает, человек всем собой улыбается… Даже губы для этого растягивать не обязательно…

Джим кинул на подпольщика быстрый взгляд.

Как ты, да? Не всегда, конечно…

– Он вот такой и был… – Арсень со странной улыбкой покачал головой. Он уже был явно пьян. – Волосы светлые, глаза тёмные, пальцы… Джим, у людей иногда бывают просто шикарные пальцы. Не знаю, как так природа делает. И голос такой… тёплый… Мы разговорились и пошли гулять. Проговорили всю ночь, просто ходили по городу. Он рассказал, что его отец – фотограф со стажем, а он тоже мечтает, да только плёнку зря переводит. Не даётся и всё тут. Я заверял, что могу научить, он отнекивался… позвал к себе домой. Утром мы проснулись рядом, на одном разобранном диване. Просто рядом уснули, ничего больше. Неделю так было. Встречались и бродили по городу, иногда заваливались к нему в квартиру спать. Потом он меня заставил несколько моих лучших фотографий распечатать и притащил к своему отцу. Кажется, я был не первый, кого эта добрая душа пыталась пристроить. А папаша его был редактором журнала, в котором я теперь работаю… работал. Наверняка за полгода уже выперли. Он сначала даже смотреть не хотел, а потом… хороший старикан, Джейк Стивенсон. Ругался всегда как чёрт с подожжённым хвостом, дымил похлеще Билла. И фотограф не из последних. Короче, Алан его уговорил глянуть портфолио… А старина Джейк возьми и разгляди в этих фотках моё будущее. Алан тем временем, ну, пока он папку смотрел, всё про меня рассказать умудрился, и что из России, и что фотографией просто болен, и что денег нету… Короче, я и опомниться не успел, как был уже на внештатной работе в одном из крупнейших лондонских искусствоведческих журналов. Старик меня взял под опеку и чуть ли не в ученики, наставлял в фотографии, говорил, у меня, как у фотографа, потенциал огромный. Фотографии, мол, не пустые, не просто красивые картинки. Но вот в штат устроить не мог, всё-таки я был иностранец, да к тому же – с очень шатким положением. Но я и так уже был доволен.

А с Аланом мы сошлись. Стали жить в его квартире. Я в этом парне просто растворялся, Джим, весь… Любил, как проклятый… Бросил пить, баловаться «травкой», перестал таскаться. Вообще. Ударился в изучение теории фотографии, Джейк меня натаскивал по азам, рассказывал, как и чего в мире фотографии, на кого ориентироваться, а кому просто славу раздули, гонял на выставки и за литературой, знакомил с некоторыми известными фотографами. Он, кстати, знал, что мы с его сыном встречаемся. Алан был у него единственным родным человеком. Жена умерла много лет назад. Короче, старик в наши отношения не лез, кажется, даже рад был, что у сына постоянная пара появилась. Алан же наивный был, доверчивый, почти как ребёнок, а я вроде как не дал бы ему пропасть… Он в том же журнале работал, разметчиком. Больше всего любил вылазки на природу и ещё смотреть, как я фотографирую… – Арсень впервые за долгое время поднял взгляд на Джима. – А вот щас, док, будет хреново. Мне.

Джим молча пододвинул к нему бутылку.

Он уже понял, почему Арсень о прошлом рассказывать не любит.

Подпольщик выглотал едва ли четверть. Алкоголь, кажется, уже нехило ударил ему в голову. Арсень отдал бутылку обратно. Навалился на подушки. Нашарил и подтянул сумку. Вытащил сигареты – всё с закрытыми глазами. Джим заметил, что руки у него дрожат. Несколько раз щёлкнул зажигалкой, кое-как подпалил зажатую в зубах сигарету. Затянулся, запрокинул голову. К темноте под балдахином призрачными извивами потянулся дым.

– Его убили, док, – выговорил хрипло между двумя затяжками. – В сентябре мы начали встречаться, а в апреле его не стало. По пути домой с лекции, он вечно таскался после работы на открытые лекции, то по физике, то по культурологии, то по китайскому языку… любознательный был, реально как ребёнок… Ну и возвращался обычно поздно. Ну и… был у нас знакомый… я б на него и не подумал даже… гомофобом оказался… подкараулил Алана в подворотне… он нас видел целующимися у подъезда, вот и… выследил… чёртов…

Голос задрожал и сорвался в едва различимый сиплый шёпот. Несколько судорожных затяжек, и Арсень усилием воли заставляет себя продолжать:

– Живого места не оставил… мразь… Мы в закрытом гробу хоронили…

Слова прерывались тяжёлыми попытками сглатывать. Дрожащие пальцы поднесли к губам сигарету.

– Суке этой… – снова затяжка, выдох почти судорожный, – дали то ли пять, то ли семь лет… и то… адвокат доказал, что была самозащита, вроде как… Алан сам на него напал… или спровоцировал ли… вроде даже свидетели… А после суда…

Арсень зажмурился и с дрожью втянул воздух сквозь сжатые зубы. Пальцы свободной от сигареты руки вцепились в наволочку.

– Я себя проклинал… что не сам… попался… Поклялся убить…

Он резко сел, спустил ноги с кровати. Сгорбился, уперев руку с дымящейся сигаретой локтем в колено. Его трясло.

А Джим не отрывал от него взгляда. Да, плохо Арсеню сейчас, но большее, что Файрвуд может для него сделать – слушать. Слушать внимательно и запомнить на всю жизнь.

– Джейк меня чуть ли не силой держал…. Говорил, что потерял сына и теперь не хочет потерять ещё и ученика. А я был бесправен, я же вообще… иностранец… Старик мне сказал, что с квартиры я могу не съезжать, остаться тут жить, и… В общем, я опять начал пить. Только теперь уже по-страшному. Раньше-то только на выходных, когда совсем хреново было, а тут… Света белого не видел…

Сигарета прогорела. Арсень вдавил её в край тумбочки, затушенный окурок бросил на пол.

– Трезвым был только на работе, фотография для меня всегда была… чем-то вроде храма. В храме на пол не плюют. Чтобы время забить, стал ещё подрабатывать на пару журналов, один по туризму, другой каким-то там проблемам экологии посвящён, что ли… Можно было уезжать из Лондона на природу. То на побережье фотографировать, то в лесах, то… короче, где я только ни был, пешком наматывал мили в одиночестве. Неделями дома не бывал. А возвращался – и опять бухал как чёрт. Ещё писал письма сестре. Описывал, где побывал, как здорово в Англии и как у меня всё хорошо. Получал в ответ её письма, не читал, скидывал в коробку на столе. Старик за меня переживал, приходил мне мозги чихвостить, а я не слушал. Иногда надерусь до полусмерти, а приду в себя… на кладбище. Прямиком у могилы. Как туда попадал – дьявол знает… И так несколько месяцев. Где-то в этом же угаре Андреа встретил. Молодой начинающий художник, юный фаворит публики. Я фоторепортаж делал от журнала на его выставке, а после банкета мы с ним поехали прямиком в его особняк за городом. Тут особо рассказывать нечего… три недели мы только и делали, что трахались, я его фотографировал, он меня рисовал… Вечерами выезжали на светские сборища. Наша связь была скандалом. Не я гонялся с фотоаппаратом, за мной гонялись. А так… выпивка, марихуана, кокаин… Безумные фотосессии, непонятные гостиницы… нас друг по другу тащило со страшной силой. Он рисовал так же, как я фотографировал. А ещё впервые после смерти Алана я себя чувствовал живым. Только продлилось всё недолго. Андреа взбрело в голову уехать в Египет, вроде как в поисках вдохновения… И он решил, что я буду его лучшей моделью. Что-то там связанное с фоном из пирамид и ощущением древности. А когда я сказал, что не хочу бросать работу, закатил истерику. Натуральную такую истерику с воплями и… всем прочим. Сам понимаешь, я просто ушёл. Три дня даже переживал разрыв, лежал дома на диване, смотрел в потолок и слушал нотации старикана Джейка. Он меня поил чаем, материл на чём свет стоит, дескать, полный я уёбок – губить ещё не начатую как следует карьеру фотографа на какого-то там второсортного художника, который всё равно долго на пике славы не продержится…