Портреты Пером (СИ)

– Именно. – Джон, подумав, тоже притянул к себе плед и завернулся в него. Особенно уверенности, что получилось так же уютно, у него не было, но всё равно тепло. – Вы меня тогда изрядно удивили.

– О, – Арсень, оживившись, совершил странный жест в его сторону надкушенным бутербродом, – мы даже сами себя изрядно удивили. Хотя, тут зависит от того, кого ты конкретно имеешь в виду.

– Всех понемногу. Ваш с Алисой танец. После – художества на стене прихожей. Ну и конечно, твоя комната. И Джим удивил – вот уж не думал, что он на это не среагирует. В общем, когда началось самое непотребное, я решил не брать грех на душу и выключил камеру в твоей комнате. Не люблю подобные зрелища.

Джон поморщился – вспоминать было неприятно – и потянулся за вторым бутербродом, до сих пор возлегающем поверх арсеневского бокала.

– Не буду оправдываться, сам понимаешь, насколько это глупо, – Арсень, проводив его движение слегка удивлённым взглядом, дотянулся до верхнего из горки склёпанных им бутербродов. – Сам бы подобное смотреть со стороны тоже не стал. Грязь она и есть грязь.

Арсень, расправившись с бутербродом, снова взял бокал и обернулся к нему, но взгляд был в себя, отстранённый.

– Прости за личный вопрос, но тебе никогда не казалось, что ты словно спишь или уже умер… и внутри холодно, и хочется сделать что-то… человеческое, пусть и лишённое эстетической привлекательности… – Он перевёл взгляд на вино, мерцающее в бокале. – Боюсь, в тот день грязь стала для нас доказательством собственной жизни.

– Я вас не осуждаю. Творить или не творить подобное – сугубо ваше дело.

Джон влил в себя глоток сладко-горькой багровой жидкости. Во рту остался терпкий привкус, а по нутру разлилось мягкое тепло.

Фоллу было грустно.

– У меня никогда такого не было, Арсень. Стоит мне сесть и успокоиться, как я начинаю ощущать, как меня пожирают изнутри… стараются пожрать… опалить… я не объясню. – Он покачал головой, вбирая в себя огненное мерцание поверхности вина. – Я, видишь, даже умереть не смог. А когда этим телом владеет Кукловод, то да, как будто сплю. Беспокойным, полным кошмаров сном. Кэт, Сэм, Уильям и многие другие, чьих имён я даже не вспомню…

Внутри – снова – кипящим ядом по внутренностям растекается боль. Каждое из трёх произнесённых имён плескает новую, новую порцию, а после упоминание других – не кипящим, но почти таким же жгучим. На секунду Джона захлёстывает шумом чужих умоляющих голосов, предсмертных хрипов, оглушает…

Стискивая зубы, он с силой выталкивает себя в реальность. Втягивает воздух, а Арсень смотрит на него – он видит, их взгляды встречаются на секунду. Удивительно серьёзный взгляд.

– Мне не понять, – произносит он медленно, отставляя наполовину опустевший бокал. – И чем помочь тебе удержаться, не знаю, я ж не Джим. Разве что сказать, что мне будет куда приятнее общаться с тобой – вот и всё, что могу.

Джон откидывается на спинку кресла, закрывая глаза.

Нутро всё ещё ходит ходуном.

– Это тоже неплохо, – произносит, наконец, медленно. – Я ответственен за вас, за всех. И хотел бы, чтобы вы выжили и выбрались. Это помогает.

Три жадных глотка вина, до дна, их мягкое тепло помогает прийти в себя и несколько уравновесить жгучую боль в грудной клетке. После них Джон отставляет бокал и сидит ещё некоторое время с закрытыми глазами.

– А снаружи опять дождь… – негромко замечает Арсень. – А сюда крысы вернулись. Помнится, в своём дневнике ты упоминал, что крысы исчезают к беде… Но они вернулись.

Джон слышит, как он разливает вино в бокалы – тихие булькающие всплески, донышко бутылки стукнуло о стол.

– Пей, – говорит мягко. – Иногда так легче.

А затем начинает что-то негромко напевать. Слов Джон не разбирает, может, Перо поёт на своём родном наречии, но получается неплохо. Тихое мурлыканье удивительно гармонично сливается с шорохом дождя по крыше и треском пламени в камине.

Плед тёплый и мягкий. Удобно завернулся – наружу даже ступня, как обычно бывает, не высовывается.

Становится и вправду легче.

Джон приоткрывает глаза на секунду, только чтобы взять бокал. Делает глоток. Глаза снова закрыты.

– Арсень, а ты осознаёшь, что сейчас успокаиваешь разнервничавшегося маньяка, который запер тебя в своём марионеточном театре?

– Ну, кого попало я бы успокаивать не стал, это неинтересно, – судя по тону, Арсень слегка улыбается. Голос тёплый. Зашуршал пледом, устраиваясь. – Да и потом… надо же хоть как-то, в самом деле, отрабатывать свои долги. И вина такого я больше нигде не попробую… разве что у Райана опять стянуть, но это ведь как монета ляжет, очень редкий шанс. В общем, от успокаивания этого самого страшного маньяка мне сейчас одна выгода.

– Надо же… сколько корысти. – Джон возится в пледе, устраиваясь поуютнее, открывает глаза. – Арсень, пока не забыл. Как Джек?

– А, это отдельный вопрос. – Арсень снова при бутерброде. На пласт колбасы, умостившийся поверх тёмного хлеба, он выдавил из тюбика неимоверно горчицы и теперь явно пребывал в гармонии с окружающим миром. – Я рад уже тому, что он жив, да и Джим тоже. А вот насчёт зрения… Джим сказал, что ожог серьёзный. Потихоньку зрение будет возвращаться, но сколько точно потребуется времени – месяц, год или больше – неизвестно.

– Я посмотрю, чем можно помочь. В любом случае, проверь библиотеку дня через три, к этому времени точно литературу найду.

Джон наблюдает за подпольщиком. Камеры, передавая изображение, постоянно халтурят на харизме и обаянии, а и того, и того у Арсеня в избытке.

Хотя и чучело, мда… Лохматое, не обременённое манерами чучело.

– Лекарства, если что, подброшу с ежедневными шкатулками.

– Судя по размеру помощи, в конечную оплату ты захочешь взять меня в рабство, – Арсень смотрит на него почти недоверчиво. Даже улыбка – а он пытается улыбаться – выходит слегка ошалевшая. – Правда, я не знаю, как тебя благодарить. Да, тебя, маньяка, запершего нас в этом доме… Как же всё… по-другому в этих стенах.

Он, зажав бокал в обоих ладонях, сползает по спинке кресла, будто втягиваясь в пледовый кокон.

Джон качает головой.

Как он всё ещё не понял?

– Я просто хочу, чтоб вы выжили, Арсень. Да, возможно, я ещё раз захочу вот так с тобой посидеть, но ты же понимаешь, что это не плата? Так, каприз, передышка. Вы мне нравитесь – братья Файрвуды, ты. Ещё некоторые. Не хочу вашей смерти. И моя помощь – моя личная нужда.

– Да понимаю я, – Арсень отмахивается. – Да ты и говорил. Просто не перестаю удивляться некоторым вещам… и не перестану. А сидеть так – когда захочешь, только позови. И кормить меня каждый раз не так чтобы обязательно, кстати.

Он наклоняется, подтягивает к себе вторую сумку и вытаскивает оттуда папку с листами. Следом появляются карандаши.

– И да, раз уж я тебя сегодня объел, то теперь ещё и обрисую, – заявляет почти радостно. – Как говорится, не умею, зато стараюсь.

Джон жестом попросил себе лист и несколько карандашей.

Следующие несколько минут ушли на то, чтобы оба удовлетворились положением кресел относительно друг друга. Сначала Фоллу не понравилось, как на Арсеня падает свет, да и освещение в своём углу устраивало слабо. Когда он передвинул своё кресло чуть ближе к огню и чуть дальше от Арсеня, тот тут же возмутился, что его интересами пренебрегают, и предпринял ответный кресельный манёвр, результатами которого оказался недоволен уже Джон.

Идеальным расположением оказалось: кресла почти напротив, по разные бока камина. Свет пламени падает на лица и фигуры, не расставляя лишних акцентов на деталях резьбы или столике между ними.

– Испортим зрение, – с каким-то мазохистским удовольствием прохмыкал устраивающийся в кресле подпольщик. Карандаши уже ссыпались в кучку на полу. Джон не представлял, каково за ними будет тянуться, но благоразумно не лез в личное пространство художника. – Испортим, а потом Джим мне съест мозг. Буду без зрения и без мозга.

– Судя по сложившейся ситуации, он будет любить тебя даже таким. – Сам Джон аккуратно сложил карандаши в выемке пледа и сейчас прикидывал композицию рисунка. Арсеня хотелось нарисовать не одного. С Файрвудами, с Дженни, может, тоже у камина.