Портреты Пером (СИ)

– Давай помогу тебе донести коробку? А ты бы понесла мою, она лёгкая.

Тэн кивнула. Они остановились на площадке лестницы, куда с нижнего этажа доставало совсем немного – едва-едва очеркнуть тёмные тени – электрического света. Арсений отставил свою коробку, с канцелярией, на пол, и перехватил её ношу. Узкая коробка действительно оказалась тяжёлой, и было удивительно, что женщина тащила её сама, не попросив ничьей помощи. Тэн ещё не убрала ладоней из-под дна, когда Арсений, повинуясь внутреннему порыву, перегнулся через пыльные чашки и быстро поцеловал её, только слегка захватив прохладные чуть приоткрывшиеся губы. Большего он себе не позволил, но от этого было только ярче, как и промелькнувшее в тёмных глазах удивление.

Я запомню

Навсегда запомню

– Прости. – Он мягко вытащил коробку у неё из рук. – Давно хотел так сделать, но…

К его удивлению, Тэн лишь слегка улыбнулась.

– Думая, что живут последний день, люди совершают самые разные глупости. – Она подняла с пола его лёгкую коробку. – Твоя никому не принесла вреда. Могу ли я попросить тебя помочь мне с остальной посудой?

– Как скажете, богиня севера, – Арсений, ухмыляясь во всю ширь, пропустил Тэн вперёд себя спускаться по лестнице.

К полуночи веселье, подогретое остатками рождественского вина, перешло все мыслимые границы. Арсений, только-только открестившийся от нового захода в игре в фанты – он уже успел побыть статуей, поизображать закипающий чайник и пять раз проползти под столом, – кое-как нашёл в гостиной Джима – тот дремал на диване – и плюхнулся рядом.

– Чёрт, а ведь хотели весь день провести вместе, – Арсений с глубоким вздохом откинулся на спинку. – Никак не получается.

– Кажется, это невозможно, – Джим, сонно улыбнувшись, в полумраке слегка погладил его лежащую на колене руку. – Зато твоя фотографическая душа должна быть довольна.

Арсений, спохватившись, притянул к себе оставленный час назад на столике чехол.

– Всего пять фотографий.

– А мне чудилось…

– Больше ходил вокруг. Понимаешь, фотографировать-то можно всё подряд, но смысл? Хороший кадр надо ощутить и поймать.

– И эти пять – хорошие?

Арсений уверенно кивнул.

– Четыре хороших и один очень хороший. Я умею объективно оценивать свою работу. А знаешь, я тут вспомнил… конечно, не очень люблю постановочную фотографию… – он соскочил с дивана вместе с фотоаппаратом. – Пойдём.

– Неужто как тогда? – Джим оглядел его слегка насмешливо.

– Нет, сегодня никакого разврата… лорд Файрвуд. По крайней мере, в фотографии.

Арсений вышел из гостиной первым. Думал, док пойдёт прямо за ним, но потом вспомнил – он-то о грядущем выносе двери не знает и вряд ли станет рисковать своей репутацией. Потому пришлось минут пять ждать в коридоре за углом, изнемогая от нетерпения – образ фотографии пришёл к нему ещё днём в библиотеке, но за всей беготнёй просто забылся. Зато теперь…

Через семь минут он впереди Джима залетел в тёмную пустую библиотеку, шаря фонарём, нашёл и включил лампу, бросив чехол на диван, принялся двигать кресло к окну.

– Ты решил сделать в особняке новогоднюю перестановку? – осведомился Джим, заходя следом. – Интересно, как это понравится Кукловоду.

– Никак, – фыркнул Арсений, собирая бархатную красную шторину в живописные складки. – Иди сюда.

– Я уже предупреждал, что позировать не умею, – Джим, окинув фотографа тёмным взглядом, всё ж таки уселся в придвинутое к подоконнику кресло.

Арсений придвинул к креслу столик с лампой (провод кое-как выдержал такую смену дислокации питаемого им осветительного прибора), переставил торшер, другую лампу водрузил на подоконник так, чтобы она подсвечивала складки, но не бросала лишних жёлтых бликов на красный бархат.

– Должно быть видно тяжесть… – пробормотал еле слышно, окидывая бешеным взглядом картинку. Ни одна лампа сама по себе в кадр не попадала, что было идеально, плюс свет слева-сбоку здорово должен был обрисовать черты.

Он поискал на полке старинную увесистую книгу и вручил её Джиму.

– Раскрой и читай… делай вид, что читаешь, лорд, – скомандовал тихо. Джим уложил книгу на колени, раскрыв примерно на четверти. Рука легла на старинную страницу с витым орнаментом по краям. Док поднял голову, встретив взгляд Арсения своим тёмным и густым, как райановское вино.

– Так я – лорд, значит? – осведомился иронично.

– Ещё какой, – Арсений, потянувшись, расстегнул пуговицу на его воротнике. Ещё раньше дока разжарило в душной гостиной, и он стащил с себя жилет, оставшись в белоснежной рубашке. Арсению подумалось, что в расстёгнутом воротнике не хватает блеска тяжёлого серебряного медальона или часов на цепочке. – Только усталый. По-декадентски усталый. Можешь опереться локтем на кресло? Да, вот так… Тебе бы фамильный перстень.

– Арсень, ты пьян, – по губам Файрвуда скользнула странная усмешка.

– Ни капли за вечер, – искренне заверил Арсений, отходя на шесть шагов. Взял с дивана фотоаппарат, примерился к кадру. – Я подозревал, что придётся поработать.

Джим без его подсказок закинул ногу на ногу и поправил тяжёлую книгу. Облокотившись на ручку кресла, уложил подбородок за изящно изогнутую кисть. Он не читал, а словно задумался о чём-то с книгой на коленях. Арсений через видоискатель любовался тяжеловесными, в духе картин итальянского ренессанса, контрастами теней и света, игрой их на чёрном, багровом и белом тонах, переливами, отблесками и рефлексами на волнистых волосах Джима, – чуть приспущена лента, одна прядь выбилась; ощупывал зрительно материальность всей его позы, выражающей усталость и глубокую погружённость в себя, в дебри тёмных мыслей; ловил блики в задумчивом взгляде, ощущая его вящую демоничность. О чём бы ни задумался «лорд», мысли были явно далеки от разумного, доброго и вечного.

– Хорошо… – прошептал тихо, отходя ещё на пару шагов и делая первый кадр. И, чуть громче: – поиграй с этим. Скажи мне, что думаешь, без слов. Ты устал от мира. Мир – только неясный шум в голове, он утомил своей глупостью, суетой… Прибежище в твоих мыслях, глубоко, дальше от реальности... – короткий взгляд в видоискатель и, выдохом: – отлично, Джеймс Файрвуд…

Джим – умничка – даже не посмотрел на него. Захлопнул книгу, заложил ребром ладони, откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами. Свет хорошо обрисовал шею и запрокинутую голову, очертил расслабленные пальцы, лёгшие на старинную тёмную обложку.

Живописность, вопиющая фактурность, словно несущая в себе свежий запах масляной краски, и душный тёмный демонизм образа потребовали от фотографа особенных усилий. Арсений в привычном, казалось бы, поиске ракурсов выбивался из сил, отдавался процессу весь, судорожно терзая настройки камеры, и с каждым щелчком затвора выматывал себя всё сильнее.

Джим, словно издеваясь, ещё несколько раз нарочито медленно менял позу, перетекал, а последний раз, как бы ставя точку и показывая, что Арсений имеет право только на ещё один кадр – внезапно выпрямился в кресле и посмотрел прямиком на него, своего фотографа. Взгляд ожёг даже сквозь систему линз объектива. Пальцы, изогнувшись, впились в подлокотник, резко выявив напряжённые линии тонких косточек. Арсений едва успел ухватить порыв, вовремя запечатлеть, не упустив мгновение – первым его отразил тяжёлый тёмный взгляд, властным прищуром, чуть сошедшимися к переносице бровями, залёгшей между ними резкой теневой складкой, затем его приняли сузившиеся крылья тонкого носа, чуть презрительный изгиб губ, вскинутый подбородок, – после чего с подлокотника кресла соскользнула книга, с глухим стуком упав на пол.

– Ко мне, – приказал Файрвуд, весомо опуская ладонь на колено. – Немедленно.

Арсений отложил фотоаппарат на каминную полку, понимая вдруг, как вымотала его эта короткая импровизированная фотосессия. Будто он карабкался полдня в горы, преодолевая довольно тяжёлый подъём, чтобы запечатлеть закат с какого-нибудь приглянувшегося снизу уступа.

Он медленно подошёл к Джиму и уселся на вытертый кресельный подлокотник.