Талант есть чудо неслучайное

дидактикой, с морализаторством. Великий учитель Макаренко никогда не был сухим

резонером, а был художником-психологом. Любая схема убивает литературу— точно

так же, как если плохой учитель будет пересказывать самые высокие идеи суконным

языком, то дети в ответ на суконный будут тайно показывать ему свой — живой,

мокрый, насмехающийся. У хорошего учителя никогда не бывает запретных вопросов,

иначе дети, видя, как он увиливает и покрикивает, перестанут спрашивать. А ведь

ничто не опасно так, как насильст

163

пенно загнанный внутрь вопрос. Точно так же и в литературе: должен быть лишь

запретным спекулятивный ПОДХОД к темам, но не должно быть запретных тем. Иначе

читатели перестанут доверять литературе. Факты молчания в литературе тех или иных

кусков нашей Истории или освещение этих фактов под тем или иным углом, в

зависимости от конъюнктуры на сегодняшний момент, чревато последствиями, ибо

литература — это эмоциональная информация и недостаточно информированный»или

дезинформированный читатель — это неполноценный член общества.

К счастью, у нас самый лучший читатель в мире, и это тоже одно из величайших

завоеваний социализма.

Наш читатель умеет отделить подлинно талантливое от серого, настоящий яркий

гротеск — от злобного паск-iiii.ih, подлинную лирику — от ее карамельного суррога-ia,

высокую гражданственность — от суетной политической спекуляции.

II, да проспи меня критики, наш читатель часто превосходит их споим вкусом и

обладает большей дальнозоркостью, чем профессиональные литературоведы. О in

которых поэтах критики писали, что их популярность— это мода и больше ничего и

что пройдет год-ДругоЙ и их позабудут. Но что-то с той поры уже про-iiiЛО

пятнадцать, а так называемая мода все не проходит.

И не нора ли честно признаться этим критикам, что казавшееся когда-то модой, на

поверку оказалось любовью и доверием читателей?

Я счастлив тем, что наше поколение, воспитанное строгой, но мудрой учительницей

— Великой Отечественной войной, выдвинуло разных, но уже утвердившихся в

сознании читателей мастеров литературы. Мы выросли in на пустом месте, и хотя

иногда и спорили и цапались со старшими поколениями нашей литературы, но in 11 да

учились у них, ибо пренебрежение опытом предшественников смерти подобно. В

литературе воздушных корней не бывает. Наши корни всегда должны глубоко уходить

В почву национальной культуры, и только, мо-Ш i быть, тогда наши ветви дотянутся до

берегов дальних стран.

313

Лично я как поэт не смог бы практически существовать без учебы у таких старших

моих товарищей, как Смеляков, Мартынов, Кирсанов, Антокольский, Луконин,

Слуцкий, Межиров, Винокуров. В этом — великий закон взаимосвязи поколений

литературы, ибо в литературе может существовать проблема плохих отцов и хороших

детей или хороших отцов и плохих детей, но проблемы ищущих, думающих отцов и

ищущих, думающих детей не существует.

И задача старшего поколения советской литературы, и задача моего поколения

одинакова — воспитание будущего. И это воспитание будущего есть наша Великая

Отечественная и Великая Всемирная война за справедливость, которая снова

возвышает нас ощущением причастности к истории.

Границы этой всемирной войны проходят не между народами, а между

конкретными людьми, и в одной армии борьбы за будущее — и южновьетнамские

патриоты в застенках Сайгона, и американские студенты перед Пентагоном, и

чилийские горняки, и партизаны Анголы, и гречанка Мелина Меркури, поющая песни

протеста, и испанские художники, устраивающие сидячую демонстрацию в зале, где

висят картины Гойи, и рабочие Будапешта и Варшавы, Бухареста, и мы, советские

писатели, собравшиеся на наш писательский съезд. Мы гордимся нашим языком,

нашей культурой, нашими традициями. Национальная гордость за наших великих

предтеч — классиков девятнадцатого века — никогда не имела ничего общего с

кичливостью и шапкозакидательством. Отдавая должное самородным талантам русско-

го народа, наши классики всегда восставали против социальной несправедливости,

поднимали свой набатный голос в защиту угнетенных. И именно классики

девятнадцатого века и явились духовными воспитателями целой плеяды

революционеров, среди которых был молодой Ленин. Творчество таких гениев, как

Пушкин, Лермонтов, Белинский, Некрасов, Толстой, служит подтверждением

исторической необходимости нашей революции.

Однако как-то странно мне было видеть фильм одного молодого, очень

талантливого режиссера нашего поколения, где идеализируются дворянские

гнездышки, где кйноглаз так ласкательно скользит по извивам ко

ЗН

миссионного мореного дуба и по фамильным бриллиантам, где нет ни угнетенных,

ни угнетателей, а есть чудесные помещики и сусальный образ России в виде

иейзаночки с венком из полевых цветов, прямо-таки заимствованный из

дореволюционного журнала «Нива».

Когда я смотрел этот фильм, все шпицрутены и батоги, которыми били эти добрые

помещики моих прадедов и дедов, воскресли в моей спине. И становится непонятным,

зачем в семнадцатом году какие-то бородатые мужики и грубые матросы вытряхнули

таких милых и симпатичных господ из их усадебок. Эта же тенденция проступает в

фильме «Чайковский», опошляющем образ великого композитора. Опять иконы,

бриллианты, тройки, фейерверки, а апофеозом пошлости является эпизод, когда

Чайковский в подштанниках плюхается в воду и навстречу ему выплывают

белоснежные лодки и такие же белоснежные дамы в оных.

И пропадает, видимо, показавшаяся не слишком существенной деталь — душа

самого русского народа. Но история России — это не икра, не столичная водка, не

матрешки. Нельзя превращать нашу кинематографию в отдел магазина «Березка».

Когда читаешь статьи некоторых ревностных защит-пиков старины, то просто диву

даешься, как эти молодые люди, родившиеся после Октябрьской революции,

заимствовали свои идеи от реакционных идеологов, от славянофильского

обскурантизма.

И хочется напомнить этим молодым людям, что в России пели не только «Боже,

царя храни», но и пели «Интернационал», и притом таким крепким хором, что от него

шатались дворцы, что Россия — это страна, где пели не только «Ах вы, сени, мои

сени», но и частушки: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит,

буржуй!»

И в нас жив и будет жить дух пролетарского интернационализма, и мы, как русские,

горды тем, что первой страной победившего интернационализма стала паша Советская

Россия.

Большой писатель — всегда большой революционер, даже если он сам и не

декларирует это. Помимо революций зримых, осязаемых, происходит другая, может

165

быть, более медленная, но не менее важная революция— сознания. Ни один

великий писатель никогда не стоял на позициях защитников эксплуататоров, а всегда

был защитником угнетенных. Ни один великий писатель никогда не был защитником

бюрократов, а всегда был борцом против бюрократии. А если бы он диаметрально

переменил свою позицию, то перестал бы быть революционером, перестал бы быть

великим писателем, ибо искусство всегда безжалостно мстит тем, кто его морально

предает.

И в нас жив революционный дух наших дедов, и если в двадцатых годах мы выбили

из траншей искусства окопавшихся там ананасо-шампанствующнх декадентов, то мы

выбьем из траншей искусства окопавшихся там сейчас таких контрреволюционеров,

как серость, трусость, какбычегоневышлизм, литературный бюрократизм.

Большой писатель в сегодняшнем мире не может жить только узкими интересами

«почвенности». Под его ногами земной шар, вздрагивающий от взрыва бомб во