Талант есть чудо неслучайное

ретроспективно: «Детство, а что я знаю? Ты подскажи мне тихо. Знаю, что на Алтае

было село Косиха» (Р. Рождественский), или походя замечалась, как некое гротесковое

дополнение к пейзажу: «Колхозник у дороги разлегся на траве сатиром козлоногим,

босой и в галифе» (А. Вознесенский), или вообще не упоминалась, как в стихах у Б.

Ахмаду-линой. Конечно, можно возразить: «Единственное, что написала Ахматова о

деревне,— это: «И осуждающие взоры спокойных загорелых баб». Тем не менее Ахма-

това прекрасный поэт. Все это так, и незачем, да и невозможно сделать Роберта

Рождественского Кольцовым, Вознесенского — Есениным, а Беллу Ахмадули-IIу _

Твардовским. Однако страна, где более тридцати процентов населения занимаются

крестьянским трудом, не может позволить себе роскошь изымания темы крестьянской

души из своей литературы, хотя и нельзя сводить всю литературу только к этой теме.

После многих по достоинству канувших в Лету «пейзанских» потемкинских фильмов,

романов и стихов о деревне, слава богу, появилась настоящая хорошая сельская проза:

143

начало ее возрождения положил именно поэт — Александр Яшин, за что ему

вечная память. Солоухин надписал прекрасную книгу «Владимирские проселки».

Затем появились такие имена, как В. Шукшин, Ф. Абрамов, В. Белов, В. Астафьев, В.

Распутин, С. Залыгин и многие другие. В поэзии что-то провисало, чего-то не хватало,

несмотря на значительные достижения в области, так сказать, «модернизации

производства». Поэзия уже даже заговорила об угрозе «роботизации», и, возможно,

пророчески, по проблема живого колоса оставалась как бы за сценой, с которой

читаются стихи. Необходимо было восполнение новым поэтическим именем, и поэзия

помогла сама себе, выдохнув стихи Николая Рубцова.

Впервые я увидел его лет пятнадцать тому назад в редакции «Юности», куда он

принес свои стихи, которые мы сразу напечатали. «Я весь в мазуте и в тавоте, зато

работаю в тралфлоте». Был он худенький, весь встопорщенный, готовый немедля

защищаться от ожидавших обид, в потертом бушлатике, с шеей, обмотанной шарфом,

за что его и прозывали «Шарфик». Показал он и другие стихи, к сожалению до сих пор

не напечатанные и, возможно, затерявшиеся. Это были стихи о разбитном, нагловатом

радиокорреспонденте, приехавшем в деревню и сующем микрофон в рот усталому,

наработавшемуся пахарю. Запомнились кричащие, наполненные болью строки: «Тянут

слово, тянут слово, тянут слово из мужика!» Поразили меня тогда и стихи «Добрый

Филя»: «Мир такой справедливый, даже нечего крыть... Филя, что молчаливый? А об

чем говорить?»

Признание к Рубцову пришло не сразу. Характер у него был нелегкий — он как

будто весь состоял из острых углов, и многие были недовольны этим характером.

Рубцов не умел казаться хорошим человеком — он им был. Разве может плохой

человек написать такие нежные строки:

В горнице моей светло — это от ночной звезды. Матушка возьмет ведро, молча

принесет воды.

Или:

Но однажды я вспомню про клюкву, Про любовь твою в сером краю,

144

И пошлю вам чудесную куклу, Как последнюю сказку свою, Чтобы девочка, куклу

качая. Никогда не сидела одна: «Мама, мамочка! Кукла какая — И мигает, и плачет

она».

В своем морячестве Рубцов не потерял чувства род-НОЙ вологодской земли, она,

эта земля, жила и дышала на его груди внутри невидимой ладанки. Он не утратил это

чувство и оказавшись в другом, не менее трудном — то обманчиво легкозыбистом, то

укачивающем до кишок навыворот — сложном мире большого города, где так просто

разбиться о скалы, если хоть на миг выпустить штурвал из рук. «Звезда родных полей»

светила ему сквозь все неоновые рекламы. Но приобщение к городу не только ложные

маяки неоновых реклам, это и пристань культуры, к которой запоздало, но именно

поэтому так жадно рвался Рубцов. У него нигде не найдешь так называемых

«городоненавистнических» стихов, которыми иногда щеголяют стихотворцы, изоб-

ражающие из себя защитников «устоев» Руси. Лишь иногда у Рубцова вырывалось, как

вздох:

Ах, город село таранит! Ах, что-то пойдет на слом! Меня все терзают грани меж

городом и селом.

Некоторые молодые, стремящиеся подражать Есенину, а сейчас и Рубцову, с

безосновательной высокомерностью, свойственной недостаточно духовно грамотным

людям, пытаясь «выдать» так называемые стихи «от аемли», искусственно

отворачиваются от достижений Жак и отечественной, так и мировой культуры, чтобы

им «ничто не мешало». Насколько мне известно, куль-fry Р а еще никому не помешала.

Есенин вовсе не был таким необразованным человеком, как это приписывали ему

сомнительные легенды. Насколько я помню Рубцова, он читал больше, чем, может

быть, все его подража-ic.iii вместе взятые. Он старался наверстать упущенное п не все

успел, но сама тяга к культуре уже есть культура души. Кстати, когда я недавно

разговаривал со гноим земляком Валентином Распутиным, он несколько нгожиданно

для меня сказал, что один из его самых лю-

Евг. Евтушенко

145

бимых писателей — Фолкнер. А, собственно, что тут неожиданного? Почему

Фолкнер не может помочь писателю, пишущему о сибирской деревне? Ведь помогали

же Толстой и Достоевский стольким американским писателям, да и самому Фолкнеру.

Это тоже входит в закон взаимодополнения. Подражатели Рубцова поверхностно

усваивают только его щемящую элегическую интонацию, но Рубцов был человеком,

как я уже говорил, с характером, а сильный характер выше любой ограниченности — в

том числе и элегической. Он умел и грохнуть кулаком, и пошутить:

Стукну по карману — не звенит. Стукну по другому — не слыхать. Если только

буду знаменит, То поеду в Ялту отдыхать.

Должен сказать не только о подражателях Рубцову, но и о некоторых его

интерпретаторах, которые с запоздалой посмертной услужливостью пытаются не

только представить поэта единственным певцом земли русской, но и с помощью его

имени бесперспективно стараются отлучить от этой земли поэтов, работающих в

другой манере. Был бы жив сам Рубцов, он бы первый восстал против этого. Он и

Хлебникова любил. Поэзия Рубцова явилась насущным восполнением зияющего

пробела есенинской линии. Но она не нуждается, как и ничья поэзия, в том, чтобы ее

выдавали за «вселинейность»., Понятие «земля русская» шире, чем понятие «почва»,

хотя без ощущения родной почвы под ногами это понятие всегда будет слишком

расплывчато.

В понятие «земля русская» входит и живой колос, и звезда родных полей, но и

громады Братской ГЭС, и КамАЗа, и сегодняшний крестьянин, но и сегодняшний

пролетарий, сегодняшний интеллигент, все культурное наследие древней Руси от

фресок Ферапонтова монастыря и первых летописей, но и новое культурное наследие,

уже созданное социализмом, весь исторический опыт, начиная с былинных времен до

сегодняшних дней, не разрываемый никакими социальными катаклизмами. Если

справедливо называют духовным вандализмом неуважение к историческим

памятникам древности, то так же справедливо можно назвать духовным вандализмом и

пренебрежение многими сложнейшими проб-

77

Н .ами современности, ибо сегодняшняя современна ;ть — это будущая древняя

история. Наша ностальгия по есенинской линии в поэзии естественна, но эта но-

стальгия не имеет права превращаться в идолопоклонничество, чуждое таким живым

народным характерам, как и сам Есенин, и его потомок и ученик, но не подражатель

Рубцов. Мы много говорим в последнее время о ЮМ, какие возможности открыл

«тотальный» футбол. В сегодняшней поэзии пока наблюдается четкое, застывшее

распределение защитных и нападающих функций — Поэты побаиваются поменяться