Талант есть чудо неслучайное

интеллигентность. Он был интеллигентен настолько, что никогда не подчеркивал свою

интеллигентность. Ему был свойствен в общении демократический дух, который и

служит всегда признаком внутреннего аристократизма. Представить Чикова-iiii

подхалимничающим перед так называемыми сильными мира сего или, наоборот,

попирающим слабых мира сего было невозможно. Он сохранял достоинство с силь-

ными и братское отношение к слабым.

Собственно, эти качества всегда служат моральными опорами любого большого

человека, большого поэта.

Дома, равного по гостеприимству дому Чиковани.где реял добрый дух незабвенной

Марнки, я не встречал. Здесь редко звучали пышные тосты, и хотя здесь и пили, но

лишь мешая струю вина с мудростью беседы. Сюда можно было прийти с любой

бедой, зная, что тебя не будут жалеть с показной участливостью, а помогут тебе не

столько расспросами, сколько взглядами, сколько самим воздухом участия. Поэзия

Чиковани похожа на его собственный дом — она остается открытой для всех, кто

нуждается в этом благословенном воздухе участия, воздухе поэзии человеческих

взаимоотношений.

О задаче поэзии Симон Чиковани сказал так: «Поэзия всегда является чудесным

результатом непростой, напряженно-драматической встречи поэта с миром, искрой,

высеченной при их столкновении, независимо от того, гармония это или конфликт

связывает поэта с миром. Лишь равнодушные неспособны высечь эту искру, т. е.

неспособны к зачатию стиха».

Когда Симон Чиковани стал слепнуть, он переносил это с необыкновенным

мужеством, старался подшучивать над тем, что он плохо видит. Но до конца жизни он

обладал тем зрением сердца, которое всегда позволяло ему видеть сальную ухмылку

подлеца и честное, открытое лицо друга, и он никогда не утрачивал ощущения разницы

между первым и вторым, как это иногда бывает с некоторыми людьми, слепнущими во

зрении.

Поэзия — это воплощение лучших человеческих качеств поэта, и сама поэзия

Симона Чиковани — это

71

iMi.iii лучший памятник ему. Поэзия — лучший памят-шк потому, что она

бессмертно дышит, видит, слышит, Предает, улыбается. Чиковани мыслил и страдал, но

градал он не только своими страданиями, а, по выра-Кению Луговского,

«страданиями своих друзей». Поэ-ому так много его друзей страдают сегодня от того,

чго II 0 нет с нами.

974

БЛАГОРОДСТВО ОДНОЛЮБА

е

w дням поздно начавшим печататься, совсем не знаменитым поэтом были написаны

замечательные строчки:

И молча умирают однолюбы

на подступах к бульварному кольцу.

Эти строчки не были случайны ни для творчества этого поэта, ни для всей его

жизни. Он всю жизнь был однолюбом и умер тоже молча и тоже на подступах. Имя

этого поэта — Николай Тарасов. Те, кто знали его, до сих пор не могут освоиться с

мыслью об его отсутствии в жизни. Ценность некоторых людей как бы заявляется их

присутствием, ценность таких людей, как Тарасов, запоздало понимается нами через

их отсутствие.

Тарасов начал писать в ранней юности, перед войной. Уже тогда попадались

обещающие поэтические «находки»: «Вам положить на легкие ладони четыре за-

мирающих строки». Но Тарасов не рвался к профессионализации как поэт,—

возможно, это объясняется тем, что его любовь к поэзии других была настолько велика,

всеобъемлюща. Это качество он сохранил на всю жизнь. В предвоенную пору гремели

талантливые молодые поэты — или его ровесники, или ненамного старше Тарасова:

Кульчицкий, Коган, Копштейн, Майоров. Тарасов ходил на их выступления в

студенческие аудитории, отбивая себе ладони в аплодисментах и, возможно, говоря сам

себе: «Нет, я так не смогу». Мог ли он тогда догадаться, что все зги кумиры московской

молодежи

13G

и такие его друзья, как Борис Смоленский, Борис Леб-с кий, погибнут, так и не

воплотясь, как обещалось?

Впрочем, в стихах этих совсем еще юных поэтов Гфезжило предчувствие: «Уже

опять в туманах сизых составы тайные идут, и коммунизм опять так близок, как в

девятнадцатом году» (М. Кульчицкий). Война или убивала, или выковывала поэтов. На

смену погибшим пришли Гудзенко, Луконин, Межиров, многие другие, стараясь

выполнить обещанное убитыми. С Тарасовым получилось иначе — война

сформировала его кяк чело-иска, но не как поэта. Жизнь пошла по журналистской

колее — сначала фронтовая газета, потом, после войны, «Водный транспорт», затем

«Советский спорт». Стихи почти не писались. Но они оставались сохраненной в

чистоте большой любовью на всю жизнь, и этой люб-ми Тарасов никогда не изменял.

Он любил журналистскую работу, дымный, горячечный воздух редакционной спешки,

мокрые гранки, выскакивание из-под валика ротационки новорожденных номеров.

Любил спорт, с увлечением г..,сал и о коньках, и о лыжах, и о легкой атлетике.

Особенно хорошо разбирался в шахматах, неплохо играл в них. Но все-таки он был

однолюбом, преданным поэзии, потому что все другие его увлечения были несравнимы

с дарованной от рождения прч-нязанностью к ней. Есть поэты, которые, когда им п.

пишется, начинают ненавидеть поэзию вне самих себя. Такие люди вечно брюзжат на

других, радуются чужим неудачам и сводят на нет разъедающей кислотой зависти

собственные, иногда недюжинные, задатки. Тарасов был награжден талантом

отсутствия поэтической зависти, талантом умения радоваться чужим строчкам, как

будто он сам их написал,— даже тогда, когда ему совсем не писалось.

В один из майских дней 1949 года я пришел в редакцию газеты «Советский спорт»

на Дзержинке. Я был и выцветшей майке, в спортивных шароварах и рваных тяпочках.

В руках у меня было стихотворение, где подвергались сравнительному анализу нравы

советских и американских спортсменов. Стихотворение было напитано «иод

Маяковского». Вся редакция помещалась в одной большой комнате, где в табачном

тумане несколько мистически вырисовывались какие-то стучащие на машинках,

скрипящие авторучками, шуршащие гран-

137 ками фигуры. Я робко спросил, где отдел поэзии. Из тумана мне рявкнули, что

такого отдела вообще нет. Но вдруг из тумана высунулась рука, добро легла на мое

плечо, и чей-то голос спросил: «Стихи? Покажите мне, пожалуйста». Я сразу поверил и

этой руке, и этому голосу. Передо мной сидел черноволосый человек лет тридцати с

красивыми восточными глазами. Это был Тарасов. Он заведовал сразу четырьмя

отделами: иностранным, партийным, конькобежным и литературным. Тарасов посадил

меня рядом на стул, пробежал глазами стихи. Потом, ничего не говоря о стихах,

спросил:

— Еще есть?

Я достал из-за пояса замусоленную тетрадочку и: стыдливо сказал:

— Только это не о спорте. Тарасов улыбнулся:

— Тем лучше.

Он стал читать стихи вслух, не обращая внимания па трескотню пишмашинок.

Потом подозвал какую-то женщину и прочитал ей строчку, где гроздь винограда

сравнивалась со связкой воздушных шаров.

— Ну как, будет писать?

— Будет. .— ответила женщина, это была редакционная машинистка Т. С.

Малиновская, с которой я потом подружился, хотя и побаивался ее острого язычка.

— Я тоже так думаю,— сказал Тарасов, улыбаясь, и на одном из стихотворений

написал магическое, столь долгожданное слово: «В набор». И оно уплыло куда-то,

чтобы появиться на страницах газеты через день.

— Не думайте, что ваши стихи очень хорошие. Но в них есть строчки, крепкие

строчки.

Я глубокомысленно сделал вид, что понимаю выражение «крепкие строчки».

Тарасов проводил со мной долгие часы, объясняя, что хорошо в моих стихах, что

плохо. Особенно не выносил он водянистости, вялости. Все экспериментальное, иногда

находившееся даже на грани безвкусицы, хвалил. В течение трех-четырех лет меня