Талант есть чудо неслучайное

Там, во Вьетнаме, чувствуя себя в очереди у его гроба, я еще раз задумался о жизни

«великой под знаком понесенных утрат». Я думал о том, что мы, несмотря на эти

тяжкие утраты нашей поэзии, не имеем права чувствовать себя бесконтрольными и

должны всегда побаиваться смотрящих на нас из вечности глаз тех, кого мы потеряли.

Только это чувство духовной подконтрольности может воспитать из нас воспитате-лей

приходящей в литературу молодежи. Твардовский любил повторять слова: «Если не я,

то кто? Если не сейчас, то когда?»

47

Эти слова должны звучать в душе каждого из нас, когда на наших плечах мы

ощущаем ответственность за совершаемые поступки, ответственность за слова,

которые пишем.

Сознание ответственности перед народом возникает в поэте только тогда, когда,

оглянувшись назад и увидев на многострадальной земле нашей не занесенные

никакими вьюгами тела стольких павших в бою, он может сказать о каждом из них:

«Как будто это я лежу».

1972

СМЕЛЯКОВ — КЛАССИК СОВЕТСКОЙ ПОЭЗИИ

Он вовсе не был одиночкой, а представлял в своем лице как бы поставленную точку

у пыльной повести в конце...

(Я. Смеляков)

IL____

произведения литературы, которые не только пережили время, породившее их, но и

спасли это время от исчезновения. Классика — это сгущенный в четырехугольники

книг воздух спасенного от исчезновения времени. Вневременной классика не бывает.

Казалось бы, нет ничего надвременней любви, но и у любовной лирики, скажем,

Катулла особый аромат своей эпохи. Если бы «Я помню чудное мгновенье...» было

написано не в девятнадцатом веке Пушкиным, а нашим современником, оно бы не

стало классикой, оказавшись искусственно вырванным из исторического контекста. Да

и не могло оно быть написано сейчас никем не только из-за несоразмерности в таланте,

но прежде всего из-за духовной несовместимости. Однако, когда мы читаем это

стихотворение, у нас возникает хотя бы мгновенное ощущение совпадения с

человеческим чувством, отделенным от нас нагромождением событий, словарными

наслоениями и все-таки преодолевающим гигантское пространство между временами с

легкостью, только кажущейся нам. Классика — это нечеловеческое усилие объединить

общечеловеческое в разных временах. Классика, будь она самой пророческой, не

бывает полностью свободна от заблуждений и ограниченности своего времени, хотя бы

из-за недостатка тех знаний, которыми располагает будущее. Но в классике есть

инстинкт, превышающий знания, и классика иногда оказывается умнее будущего, когда

оно становится на.

47

стоящим. Ум классики не в утопическом проецировании будущего — тут и она

слаба, — а в предчувствии того, что будет особенно важно будущему в прошлом.

Классика — это концентрированное запечатление настоящего по таинственному

социальному заказу будущего. Герцен писал: «Книга — это духовное завещание одного

поколения другому, совет умирающего старца юноше, начинающему жить, приказ,

передаваемый часовым, отправляющимся на отдых, часовому, заступающему его

место». Такова русская классическая поэзия девятнадцатого века, и такова ее

своенравная, но неоспоримо родная дочь — русская советская поэзия двадцатого века,

из-под чьей красной косынки, метростроевской каски или солдатской ушанки со

звездочкой проглядывают те же изменившиеся, но единокровные черты. Начало

советской классики — «Двенадцать» Блока, когда поэт, инстинктивно поняв, как

необходимо будущему его свидетельство о могучем историческом потрясении, впустил

в себя раздираемую выстрелами, песнями и криками улицу, которая переполнила его и

разорвала изнутри. Классика — это всегда самопожертвование во имя свидетельства.

Так пожертвовал своей гениальной любовной лирикой Маяковский, исторически

неизбежно встав «на горло собственной песне». Не только те стихи, которые он стал

писать, но даже и те, которые он перестал писать, тоже стали историческим

документом. Еще больше, чем своему настоящему, Маяковский был нужен будущему

именно таким, чтобы товарищи потомки поняли через его победу над собой, чем в

действительности была революция. Классики — это заложники вечности у времени в

плену, по точному выражению Пастернака. Но в плен времени они идут добровольно,

ибо только в таком плену можно понять время. Классики выполняют функцию

запечатления, требуемую от них будущим. Классика подобна духовному фотоэлементу,

запечатлевшему поверхность и кратеры своего времен* и посылающему снимки через

космос разъединяющих лет на планету будущего. Но и Блок, и Маяковский, и

Пастернак, и Есенин, ставшие первыми пшетскими классиками, родились как поэты

еще до революции. Одним из первых классиков советской поэзии, поэтически

родившимся в советское время, был Ярослав Смеляков.

91

2

История не терпит суесловья, трудна ее народная стезя. Ее страницы, залитые

кровью, нельзя любить бездумною

любовью

и не любить без памяти нельзя.

(Я- Смеляков. «Надпись на «Истории России» Соловьева)

Кто есть верховный судия, вынесший поэту навеч-ное помилование и одновременно

навечный приговор: «классик»? Только время, а оно часто тянет волокиту со своими

решениями. Убийца Пушкина не мог понять, по словам Лермонтова, на что он руку

поднимал. Но Пушкина убило, как пишут хрестоматии, общество, — значит, и оно не

понимало его, став коллективным Дантесом? Пущин, Дельвиг, Кюхельбекер, правда,

понимали. Понимал Вяземский, но с оговорками. Пестель — еще более осторожно.

Чаадаеву иногда Пушкин казался чересчур легкомысленным. Некоторые поклонники

раннего Пушкина называли «Евгения Онегина» стихотворной беллетристикой. А такой

свободолюбивый, но по-мальчишески жестокий Писарев стрелял уже в мертвого

Пушкина свинцовыми пулями неуважения, не понимая, что свободолюбие — дитя

того, в кого он стреляет. Маяковский при жизни вызывал раздражение не только

ретроградов, но и некоторых талантливых поэтов. Когда поэт жив, понять, что он

классик, могут лишь немногие. «Чтобы понять, как он талантлив, нужно представить

его мертвым»,— с горьким юмором заметил Жюль Ренар о ком-то и о каждом. Мешают

личные отношения, так называемая литературная борьба. Сейчас мимо памятника

Маяковскому на площади его имени, возле станции метро его имени, наверно, иногда

проходят еще оставшиеся в живых его современники, которым и в голову наверняка не

приходило при жизни Маяковского, что он станет классиком. Памятника Смелякову

еще нет. Но ощущение этого памятника нарастает.

48

э

Весь опыт мой тридцатилетний, и годы войны, и труда, и черную славу, и сплетни

небесная смыла вода

(Я. Смеляков)

Когда уходит поэт, он, к счастью и к несчастью, не властен распоряжаться

наследием собственного жизненного и художественного опыта. К счастью потому, что

сам поэт часто заблуждается в оценке своих стихов— либо стараясь защитить свои

неудачи, либо со снисходительной небрежностью отзываясь о своих лучших стихах. К

несчастью потому, что поэт бессилен после своей смерти не только отругиваться от

нападок, но и оградить себя от чрезмерной услужливости критики, изображающей его

в виде «херувимчика иль ангелочка, с обязательством, что ли, в руке». Процитиро-

ванное мной в виде эпиграфа четверостишие Смелякова было в одном из вариантов

волшебного стихотворения «Опять начинается сказка...». Оно дает такой же ключ к

пониманию сложности жизни Смелякова, как строки: «Я хочу быть понят родной

страной, а не буду понят — что ж! По родной стране пройду стороной, как проходит

косой дождь...» — дают понимание судьбы Маяковского. Нет больших поэтов с