Рельсы жизни моей. Книга 2. Курский край

Глава 28. КОНТАКТЫ… КОНФЛИКТЫ…

Моя обязанность содержать тепловоз в исправном состоянии оказалась отнюдь не простой. Опереться мне было не на кого. Наших машинистов трудно было назвать образцовыми работниками, все они в своё время были уволены из других организаций за пьянку или другие проступки. Один из них, Крестьянинов, никак не хотел выполнять техосмотры, а на мои замечания отвечал грубо: «Да пошёл ты со своими техосмотрами подальше!»

На этой неделе Крестьянинов должен был проверить состояние аккумуляторной батареи – уровень и плотность электролита. Он этого не сделал, и как следствие в его же ночную смену один аккумулятор в буквальном смысле слова взорвался. Верхняя крышка вылетела и рассыпалась на куски. Она была из пластмассы, как и весь корпус, который, к счастью, не разрушился. Однако электролит – раствор серной кислоты – теперь был весь на виду, и при движении тепловоза мог расплескаться, а это ничего хорошего не сулило (про опасность серной кислоты всем известно).

Когда я утром пришёл на работу, тепловоз стоял в нашем «гараже». Увидев ужасающую картину в аккумуляторном отсеке, сразу понял, что работать нельзя, сначала придётся заняться ремонтом. Над нами шефствовал механик Балыковский – невысокий, коренастый, лет тридцати. Он потребовал, чтобы я выехал в рейс.

– Нельзя, – говорю, – работать с такой неисправностью. Пока не поставят крышку на аккумулятор и не проверят состояние всей батареи, никуда не поеду.

Балыковский повысил голос:

– Я приказываю!

– А я отказываюсь! – и тут я тоже стал заводиться. Нестерпимо захотелось врезать ему, однако как-то удержался. Но всё-таки схватил за грудки и немного встряхнул. Мой оппонент сразу забыл о работе. Наверное, понял, что я всё равно не поеду.

Наш разговор происходил в нарядной, которая служила также чем-то вроде комнаты отдыха. Здесь даже стоял бильярдный стол. Пока мы с Балыковским препирались, составитель в одиночку гонял шары, не вмешиваясь в наш спор. Мой помощник Володя тоже был молчаливым свидетелем. Чуть остыв от перепалки, механик предложил сыграть в бильярд. Я согласился. Стали играть втроём на вылет – проигравший уступает место третьему игроку, отдыхает одну партию, а затем вновь возвращается в игру.

Я был всё ещё сильно возбуждён, но это почему-то лишь добавило мне собранности. Мои действия были чёткими, я почти не ошибался и легко обыгрывал обоих соперников, хотя опыта у меня было с гулькин нос. Видимо, сказывалось моё психологическое состояние.

Составителем на время отпуска Вити Самсонова у нас был москвич (если верить его рассказам). Когда-то он играл в столице в хоккей с мячом. Во время одной игры, серьёзно обидевшись на судью, ударил его клюшкой и нанёс серьёзную травму. За это его осудили на семь лет. Отсидев назначенный срок, он оказался в СМП-337. Слушая его говор, я очень сомневался, что он коренной житель столицы. Ну какой москвич скажет «отцапливать», «прицапливать»?

Балыковский днём договорился с тепловозным депо ГОКа, чтобы наш тепловоз поставили на ремонт вечером во вторую смену. Это случилось довольно поздно, обычно в это время я уже был дома. Позвонил домой из депо, успокоил семью.

Аккумуляторная батарея на тепловозе состоит из соединённых последовательно тридцати двух аккумуляторов и в исправном состоянии выдаёт 75 вольт. Ремонтники забраковали два аккумулятора и отключили их из общей цепи. Напряжение при этом оказалось на пять вольт ниже номинального, но работать так было можно. На неисправную банку поставили крышку и замазали мастикой.

Во время ремонта моего тепловоза работа в СМП не остановилась. Второй тепловоз ТЭМ2, на котором работали в день два опытных машиниста, Курбатов и Сергейчук, был в порядке. Они бережно относились к своей новой технике и в основном работали на ГОКовском участке путей, но при необходимости их тепловоз вполне мог заменить наш локомотив.

Однажды я вышел на работу в ночную смену. Тепловоз находился не на базе СМП, а над канавой экипировочного пункта на Михайловском Руднике. Оказалось, что днём случился сход тепловоза с рельс, при этом сильно помялся и порвался кожух зубчатой передачи, из которого вытекла вся смазка. Диспетчер Бушин дал нам задание – два рейса с грузом до Кром, но я объяснил ему, что тепловоз поломан. Попросил спуститься в канаву и убедиться лично. Он посмотрел, но выводов никаких не озвучил и ушёл. Доложил начальнику СМП Клочко.

Мы уже располагались коротать летнюю ночь: я на своём правом сиденье, помощник на левом, составитель пристроился на полу. Вдруг открылась дверь, и в кабину ворвался Клочко, с порога обложив нас матом. Закончил он свою тираду не менее эмоционально:

– Всех уволю к чёртовой матери! Чтобы завтра все были в Управлении к девяти часам!

Я и ему предложил спуститься в канаву и посмотреть на неисправность агрегата, однако он слушать меня не захотел. Пришлось проявить настойчивость и объяснить «на пальцах», почему нельзя ехать:

– Шестерня крутится пятьсот оборотов в минуту, как думаете, что случится с ней за несколько часов работы без смазки?

Видимо, всё-таки что-то Клочко в технике понимал, поскольку в конце концов решил:

– Поезжайте на другом тепловозе.

До утра мы успели сделать лишь один рейс, но и то было хорошо. Как-никак, до Кром пятьдесят километров пути.

Утром к девяти часам вся наша бригада – двенадцать человек – собралась вместе. Ещё до встречи с начальником мы решили первыми сделать свой ход и почти все написали заявления об увольнении по собственному желанию. Написал заявление даже я, хотя не являлся штатным работником СМП, а был прикомандированным из ГОКа. Лишь Володя Первушин «откололся от коллектива». (Кстати, о Володе. Он был из нас единственным дачником-огородником, иногда приторговывал на рынке, недалеко от которого жил. За это все над ним посмеивались). Свои заявления мы зарегистрировали у секретаря, ещё не зная, как повернётся дело. Клочко вышел из кабинета и сообщил:

– Все будете работать, как работали раньше на своих местах.

Кто-то негромко вымолвил «спасибо», – видимо, всё-таки каждый переживал за свою дальнейшую судьбу. Я их понимал, ведь они могли потерять не только работу, но и жильё, пусть и не благоустроенное.

Глава 29. УСТАМИ МЛАДЕНЦА

Нашему младшему исполнилось четыре года. Вовик уже часто самостоятельно выходил во двор, где сдружился с машинистом экскаватора Сергеем, который жил на втором этаже. Сергей болел и часто днём сидел на скамеечке. Нам сынок рассказывал с серьёзным выражением:

– Мы с другом Сергеем поговорили о делах.

У Сергея было два взрослых сына. Один из них дружил с Зиной Яковецкой. Их свидания часто проходили на нашей площадке пятого этажа.

Когда от нас съехали Пшеницыны, мы приобрели ребятам две койки, и маленькая комната стала детской. Вечерами братья допоздна беседовали. Коля в школе учил английский язык, а Вове всегда было интересно узнавать новое. Он выучил довольно много английских слов, громко и с выражением их произносил. Однажды, проходя в автобусе вдоль рядов занятых пассажирами сидений, он выдал на-гора свои познания иностранного языка. Люди в автобусе заулыбались.

Как-то к нам зашёл помощник, молодой парень Лёша Гордиков. Он работал со мной временно, пока Володя был в отпуске. Лёша сидел на диване, немного опустив голову. Вовик подошёл к нему, осмотрел со всех сторон, а затем уставился на лицо и удивлённо промолвил, растягивая слова:

– Воот это ноос!

Этого ему показалось мало, и он указал на предмет своего восхищения пальчиком, почти коснувшись лица Алексея. Надо признать, «устами младенца глаголет истина» – на худощавом лице нашего гостя нос заметно выделялся.

Немного позже, будучи в отпуске, мы ездили в Асбест, где гостили у Раиной сестры Антонины. На ужин были приглашены и наши друзья Кощеевы. Видимо, из наших разговоров Вовик наслушался про Кощеевых и запомнил эту фамилию. Когда все расселись за столом, он указал на Геннадия Кощеева и прокомментировал: