Я – доброволец СС. Берсерк Гитлера

В это время мой минометный взвод был передан пятой роте нашего разведывательного батальона. Постепенно мы то же узнали от других подразделений, которые с боем прорывались назад чуть ли не от берегов Вислы, они рассказывали о странных событиях, которые ясно показывали, что русские сейчас поставили на карту все, пытаясь одним мощным ударом завершить войну.

Ранее мы не раз попадали в сложное положение и достаточно закалились, иначе мы бы не справились с непомерным психологическим и физическим напряжением отступления из России. Но теперь мы находились уже на исконных немецких территориях. Вдобавок к тому моменту буквально все начало казаться зловещим. Безусловно, мы прекрасно понимали, что приближаются решающие события и скоро в бой будет брошено волшебное оружие, благодаря которому война приобретет совершенно новый характер.

Новые реактивные истребители, которые намного превосходили лучшие британские и американские самолеты, уже использовались и нанесли серьезные потери вражеским бомбардировщикам. Мы знали, что настанут лучшие времена. Это было лишь делом времени, вопросом нескольких месяцев. Но как выиграть эти месяцы? Удастся ли нам достаточно долго выдерживать натиск таких невероятных масс людей? Ведь у русских помимо огромного количества танков, артиллерии и самолетов было бесконечное количество солдат! Таких армий, как эти, раньше никто не видел! Они наносили нам удары днем и ночью с нечеловеческой яростью и решимостью.

Но если бы дело было только в русских! С запада к нам теперь с невероятной скоростью продвигались американские войска, почти уже дыша нам в спины. Там вовсе не было ничего подобного ближнему бою. Это была армия машин, которая неумолимо катила вперед и молниеносно пробивала тонкие ряды смелых, но измученных защитников. Янки понапрасну не рисковали. Если на их пути возникала оборонительная позиция, которую нужно взять, даже если эта линия — всего лишь несколько полевых укреплений и окопов с сотней солдат, они сначала отправляли множество бомбардировщиков, которые переворачивали все вокруг с ног на голову. Затем прилетало такое количество истребителей, что их пулеметы и ракеты чуть не заглаживали все кратеры от бомб. В это же время на несчастный маленький клочок земли артиллерия обрушивала целый дождь из снарядов. И только после такой подготовки вперед шло множество танков. От защитников оставалась жалкая горстка, возможно, всего несколько человек, которым даже не хватало сил, чтобы поднять руки над головой, когда начинала наступление американская пехота.

Сумеем ли мы прочно удержать позиции? Изнутри нас глодала тревога, пока мы, раздевшись по пояс и обливаясь потом, работали под палящим солнцем, чтобы улучшить наши оборонительные позиции. Это должно сработать! Но неизвестность и те вопросы, что остались без ответа в наших головах, постоянно вселяли в нас неуверенность и нервозность. Это чувство неопределенности преследовало нас повсюду, и когда мы работали в окопах, во время все более частых учебных тревог, и на отдыхе, и даже во сне.

Возможно, небольшим, но все-таки утешением становилось подведение итогов жизни. Шанс выжить на войне был настолько ничтожным, что можно было смеяться только при мысли о нем. Бог мой, мы уже видели стольких людей, прошедших через нашу роту! Они проделали тяжелый путь: сначала были новобранцами в учебном лагере, потом попадали в маршевый батальон, затем к нам и, наконец, оказались в солдатской могиле. Всех не перечесть! Можно было насчитать несколько сот человек — тех, кто теперь безмолвно маршировал вместе с нами. Разве можем мы так легко всех забыть? Но этим не стоило забивать наши головы, и такое отношение, как ни странно, прибавляло нам сил.

Но был один человек, который лучше остальных чувствовал и понимал, что происходит в солдатской душе. Это был командир нашего Panzerkorps (танкового корпуса) Феликс Штайнер, обергруппенфюрер СС и генерал войск СС. Мы его обожали, потому что он был воином и лидером от бога. Штайнер командовал уже многими из нас во времена службы в дивизии СС «Викинг». Он постепенно вырос, от командира дивизии поднялся до командира III танкового корпуса СС (германского танкового корпуса), и сейчас он командовал этим соединением, причем знал всех своих солдат.

В субботу, 14 апреля, он неожиданно приехал к нам. Конечно же, мы догадывались, что следует ожидать подобного визита, поскольку в тот день нас специально заставили приводить себя в порядок. И хотя нас все-таки застали врасплох, тем не менее мы были очень рады увидеть «старика» среди нас. Он выглядел серьезнее, чем обычно, когда стоял перед вытянувшейся по стойке смирно ротой.

Обергруппенфюрер Феликс Штайнер был одним из тех талантливых лидеров, которые рождаются один на миллион. От его крепкого и немного неуклюжего тела всегда исходило всеобъемлющее чувство спокойствия, мощи и безопасности. Каждый человек, который когда-либо видел его или слышал о нем, становился частью его силы. Штайнер был чрезвычайно жестким и требовательным, но в то же время он оставался равным среди своих солдат. Звучит банально, даже немного избито, что командир должен быть как отец для своих солдат, но если такое можно говорить о каком-либо офицере, то обязательно следует сказать и о Феликсе Штайнере. Мы обожали его и были слепо преданы ему.

Он снова стоял перед нами, как в прежние времена, и доверительно разговаривал, как равный с равными, мужчина с мужчинами. Он напоминал нам о тех днях, когда мы шли через бескрайние земли России и били русского ивана везде, где он пытался нам сопротивляться. Он объяснял цепь причин, которые привели нас сюда — на линию фронта, где сражаются германские народы, где Запад противостоит Востоку, — на берега Одера.

Он рассказал нам о величайшей опасности, которая угрожает западным народам и их культуре со времен Аттилы и его гуннов, но эти народы сейчас держатся так обособленно, как никогда раньше. Вместо того чтобы встретить врага лицом к лицу объединенными силами и отбить новое вторжение, они губят сами себя в кровопролитной междоусобной борьбе. Это привело к тому, что только часть Вооруженных сил Германии может сражаться с этими варварами в качестве последней линии обороны против опасности всемирного большевизма. Но даже эти силы из-за опустошительных воздушных ударов по родной земле и линиям коммуникаций теперь получают совершенно недостаточное количество топлива, оружия и боеприпасов. Штайнер объяснял, что наши воздушные силы не могли поддерживать сухопутные войска как требуется, поскольку они постоянно сражаются, пытаясь защитить наше беззащитное гражданское население от террористических налетов английских и американских бомбардировщиков. Судя по всему, артиллерия и танки, в которых мы так сильно нуждались, не могли дойти до нас в нужный срок, поскольку железные дороги и другие пути подвергались постоянным бомбардировкам.

— Что бы там ни происходило на Западе, мы сейчас не должны об этом думать. Фронт на Одере стал самым главным. Только он! Мы стоим здесь, и вместе с нами либо выстоит, либо падет весь мир Запада. Если большевики сумеют прорваться, их орды затопят нашу страну, и тогда погибнет не только Германия. Будущее всей Европы станет ужасным. Мы должны удержаться на Одере!

После этой речи Штайнер прошел вдоль строя роты, пожал руку каждому солдату, и каждый пообещал сделать все, что только сможет. Не один закаленный ветеран вдруг ощутил, как комок подступает к горлу и слезы наворачиваются на глаза, когда «старик» медленно переходит от одного солдата к другому. В наших сердцах возникало чувство подлинного боевого братства.

Когда он подошел ко мне, суровые, резкие черты лица вдруг смягчила сияющая улыбка. Он узнал меня! А ведь прошел почти год с тех пор, как под Нарвой в составе делегации от всей дивизии я поздравлял его с днем рождения. И хотя с тех пор Штайнер встречался с огромным множеством солдат, он запомнил меня. Он даже помнил мое имя. Он спросил меня о том, что меня волновало больше всего, словно был моим близким другом, поинтересовался, давно ли я получал вести из дома. Штайнер также спросил, как я чувствовал себя во время последних боев и как ко мне относятся товарищи по Ваффен СС. Я даже растерялся, в голове крутилась какая-то каша, я лишь слышал его участливый голос и видел ясные глаза, заглянувшие прямо мне в душу. Стоящие рядом товарищи превратились в неясные далекие фигуры. И где-то вдали я слышал свой собственный голос, который отвечал на вопросы генерала с четкостью, удивившей меня самого. Прощаясь, он похлопал меня по плечу и с жаром произнес: