Золотой дождь

В среду днем я вызываю последнего свидетеля, Ричарда Пеллрода, старшего инспектора по исковым заявлениям, который подписал по меньшей мере два письма, содержащих отказ в выплате причитающейся Блейкам страховой премии. Пеллрод торчит в зале с самого понедельника, поэтому ненавидит меня лютой ненавистью. Он срывается уже с самого начала, грубит, и это меня заводит. Я тычу его носом в подписанные им письма, и дело клонится к серьезной перепалке. Пеллрод считает (и этого же мнения до сих пор придерживаются в «Прекрасном даре жизни»), что трансплантация костного мозга ещё не достаточно разработанный метод, чтобы применяться в лечении лейкозов. Тем не менее первый свой отказ он сделал на том основании, что при заключении страхового договора, Донни Рэй скрыл заболевание гриппом. Он то и дело сам себе противоречит. Более того, подловив Пеллрода на лжи раз, а за ним и другой, я решаю, что нужно как следует проучить мерзавца. Я придвигаю к себе стопку документов, и мы их поочередно разбираем. Я заставляю Пеллрода попотеть – он не только объясняет, откуда взялась та или иная бумажка, но и вынужден брать на себя ответственность за каждую из них. Он ведь был непосредственным начальством Джеки Леманчик, которая, к сожалению, куда-то испарилась. По предположению Пеллрода, она скорее всего вернулась в свой родной город, на юге Индианы. Время от времени я задаю старшему инспектору колючие вопросы по поводу её столь внезапного бегства, и это заметно выводит Пеллрода из себя. Я предъявляю ему все новые и новые документы. Он в очередной уже раз пытается переложить вину на кого-то другого. Я пощады не знаю. Я вправе задавать любые вопросы, какие только могут взбрести мне в голову, и Пеллрод не знает, откуда ждать подвоха. После непрерывного допроса в течение четырех часов он не выдерживает и молит о передышке.

Я отпускаю Пеллрода в половине восьмого вечера, и на этом допрос свидетелей из «Прекрасного дара жизни» заканчивается. Три дня, семнадцать часов, около тысячи страниц свидетельских показаний. А ведь их, как и остальные документы, придется ещё не раз читать и перечитывать.

Помощники Лео Ф. Драммонда распихивают бумаги по портфелям, а тем временем сам Драммонд отзывает меня в сторонку.

– Неплохо, Руди, очень даже неплохо, – вполголоса говорит он, как будто потрясен моим мастерством, но не хочет, чтобы другие это услышали.

– Спасибо.

Он вздыхает. Мы устали, и нам обоим до смерти надоело пялиться друг на друга.

– Кто у нас ещё остается? – спрашивает Драммонд.

– Все, я закончил, – отвечаю я, поскольку больше мне и в самом деле некого допрашивать.

– А как насчет доктора Корда?

– Он выступит уже во время суда.

Драммонд изумлен. Он пристально смотрит на меня, словно прикидывая, как это мне удалось убедить доктора свидетельствовать живьем.

– И что он скажет?

– Что Рон Блейк был идеальным донором для своего брата-близнеца. Трансплантация костного мозга – обыденный метод в наши дни. Парня вполне можно было спасти. Ваш клиент подписал ему смертный приговор.

Драммонд воспринимает мои слова невозмутимо; ничего другого он и не ожидал.

– Возможно, мы тогда сами его допросим, – говорит он.

– Доктор берет за час пятьсот баксов.

– Да, я знаю. Послушайте, Руди, а что если нам пропустить по рюмочке? Мне бы хотелось кое-что с вами обсудить.

– Что именно? – Меньше всего на свете мне бы хотелось сейчас выпивать с Драммондом.

– Наши дела. Возможность заключить мировую. Может, минут через пятнадцать заскочите в нашу контору? Она здесь рядышком, за углом.

В слове «мировая» есть нечто притягательное. Вдобавок мне давно хотелось увидеть драммондовскую контору.

– Хорошо, но только быстро, – говорю я, словно какая-нибудь богатая красотка ждет не дождется моего приезда.

– Да, конечно. Идемте прямо сразу, не мешкая.

Я велю Деку подождать за углом, и мы с Драммондом тащимся пешком по направлению к самому высокому зданию Мемфиса. Поднимаясь в лифте на сороковой этаж, непринужденно болтаем о погоде. Стены на этаже облицованы мрамором, кругом сияют бронзовые украшения. Везде кишат сотрудники, словно сейчас не вечер, а самый разгар дня. Обставлена контора «Трень-Брень» со вкусом. Я высматриваю своего старого приятеля Лойда Бека, головореза из фирмы «Броднэкс и Спир», от души надеясь, что его здесь нет.

Кабинет Драммонда не слишком велик, но обставлен изысканно. В этом небоскребе стоимость аренды чрезвычайно высока, и площадь стараются использовать с умом.

– Что выпьете? – спрашивает Драммонд, швыряя на стол портфель и пиджак.

На крепкие напитки меня не тянет, к тому же я настолько устал, что спиртное может запросто свалить меня с ног.

– Только кока-колу, – отвечаю я, и в глазах Драммонда мелькает разочарование. Сам он наливает себе небольшой стаканчик виски с содовой.

В дверь стучат и, к моему изумлению, в кабинет входит мистер М. Уилфред Кили, собственной персоной. Мы не виделись с понедельника, с тех самых пор, как я в течение восьми часов кряду бомбардировал его вопросами. Кили вновь демонстрирует, насколько счастлив меня видеть. Мы обмениваемся рукопожатием и тепло приветствуем друг друга. Кили подходит к бару в углу кабинета и смешивает себе напиток.

Мы устраиваемся возле бара за небольшим круглым столом, и Драммонд с Кили потягивают виски с содовой. Столь поспешный приезд Кили в Мемфис означает одно: они твердо решили уладить дело миром. Я весь внимание.

В прошлом месяце за все свои муки я заработал всего шестьсот долларов. Драммонд зашибает примерно миллион в год. Кили управляет компанией с миллиардным оборотом и, судя по всему, зарабатывает больше, чем их адвокат. И эти люди готовы сделать мне деловое предложение.

– Меня крайне беспокоит поведение судьи Киплера, – вдруг нарушает молчание Драммонд.

– В жизни с подобным не сталкивался, – быстро добавляет Кили.

Драммонд славится умелой подготовкой, и наверняка заранее отрепетировал эту сцену.

– Откровенно говоря, Руди, я опасаюсь его непредсказуемости, – говорит Драммонд.

– Он нас просто ногами топчет, – негодующе трясет головой Кили.

Что ж, Киплер у них и правда – бельмо на глазу, но и поделом им. За убийство молодого парня их необходимо вывести на чистую воду. Я молчу, вежливо выслушивая их стенания.

Оба в унисон прикладываются к стаканчикам, затем Драммонд говорит:

– Я бы хотел уладить это дело миром, Руди. Поверьте, наши позиции достаточно крепки, и мы не сомневаемся в благоприятном для нас исходе. При равных шансах, мы бы выиграли дело уже завтра. Я уже одиннадцать лет не знаю поражений. Судебные баталии – моя излюбленная стихия. Но этот судья настолько предубежден, что просто пугает меня.

– Сколько? – прерываю я его разглагольствования.

Оба ежатся и елозят, словно страдают от острого геморроя. Болезненная тишина, затем Драммонд говорит:

– Мы готовы удвоить сумму. Сто пятьдесят тысяч. Ваша доля – тысяч пятьдесят, а ваш клиент получит…

– Считать я и сам умею, – говорю я. Нечего ему совать нос в мои дела. Он прекрасно знает, что я нищ как церковная крыса, а пятьдесят тысяч для меня – недосягаемая мечта.

Пятьдесят тысяч долларов!

– И что мне делать с вашим предложением? – спрашиваю я.

Кили и Драммонд обмениваются озадаченными взглядами.

– Мой клиент мертв. На прошлой неделе мать его похоронила, а теперь вы хотите, чтобы я предложил ей эти деньги в порядке отступного.

– Было бы вполне этично…

– Только не читайте мне лекцию по этике, Лео. Хорошо, будь по-вашему. Я передам ей ваше предложение, но готов держать пари, что она пошлет вас к черту.

– Мы скорбим о смерти мальчика, поверьте, – голос Кили преисполнен печали.

– Да, мистер Кили, я вижу, что вы убиты горем. И я передам ваши соболезнования семье покойного.

– Послушайте, Руди, мы ведь только хотим как лучше, – неловко говорит Драммонд.

– Где же вы раньше были? – не выдерживаю я.