Человек, который знал все

Я бы вряд ли догадался, что этот петляющий томительный маршрут может быть хоть кому-то интересен, если бы мне однажды не позвонил человек по фамилии Гладкий. Фамилию, впрочем, я узнал уже при личной встрече — из предъявленного мне служебного удостоверения под грифом известной конторы, не склонной шутить.

Спасибо хоть, не вызвал повесткой в кабинет, а пригласил неформально пообщаться в кафе. Заведение называлось «Час треф» — я его обычно обходил за версту из-за бестолковой музыки, которая там валилась на головы из телевизоров, развешанных под потолком (видимо, чтобы их не могли заткнуть). Если бы я однажды, не дай бог, стал диктатором, я бы придумал страшное наказание за несанкционированный выброс музыкального мусора в окружающую среду — в транспорте, общепите или просто на улицах. По-моему, это хуже, чем стрельба в голову.

Гладкий не позволил себе никакой шершавости. Как только мы сели за столик и он предъявил удостоверение, я вовремя вспомнил, что с утра еще ничего не ел, и заказал себе окрошку. Он ничего не заказал.

Он задал только два вопроса, причем первый не требовал ответа: «Вы же знакомы с Безукладниковым, с Александром Платоновичем? Не будете отрицать?» Не буду. Приятно жить, когда нечего скрывать. Неприятно есть любимую окрошку в присутствии человека, который смотрит на тебя натощак. Не надо было звать меня в кафе. Не надо было вообще меня звать. Тем более что его интересовала только одна вещь — каким образом всеми потерянный, беспаспортный и безголовый Безукладников сумел покинуть страну?

— А где он?? — Я так искренно поперхнулся, что Гладкий сам тут же сообразил: этот не в курсе. Контакты? Нет, не поддерживаем. Переписку не ведем. Поставить в известность — если он вдруг объявится? Нет уж, простите, это не совсем моя специальность. Точнее говоря, совсем не моя.

Дожидаясь, пока официант доставит счет, я был вынужден от начала до конца прослушать песню с десятикратным припевом: «Какая боль! Какая боль! Аргентина — Ямайка — 5:0!» И за что мне такой щедрый подарок?..

Гладкий попрощался и отбыл, не дослушав про Ямайку.

Фокус в том, что буквально через два дня я получил от Безукладникова письмо по электронной почте. А еще через два дня мне нужно было лететь в Лондон. Правильнее сказать, я собирался в Южную Англию — встречаться со студентами одного учебного заведения, пригласившего меня как автора текстов, которые случайно доплыли до этих влажных краев. Но первую неделю поездки я приберег для Лондона.

Письмо выглядело так:

From: Alexander Bezukladnikov.

To: IFS.

Subject: No subject.

Игорь, добрый вечер!

Вы даже не представляете, как я обрадовался, когда узнал, что Вы скоро окажетесь поблизости! Давайте, что ли, соберемся и где-нибудь посидим? Я уже придумал, чем Вас угостить.

Допустим, в четверг после дождика — когда закончите все дела, подходите к четырем львам. Договорились?

Жму руку.

Александр.

Best regards, [email protected]

В письме проглядывало нечто странное — какая-то наивная зашифрованность. Я даже не имею в виду чрезмерную осведомленность моего корреспондента о моих личных планах. Но он писал это письмо словно бы с оглядкой на кого-то постороннего…

Я не делал секрета из своей поездки. Мне предстояло прилететь в Хитроу в ближайшую среду вечером. В четверг я собирался потратить полдня, если не больше, на Лондонскую национальную галерею, куда я так давно хотел попасть. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы вспомнить: галерея стоит на Трафальгарской площади. Здесь же — колонна с адмиралом Нельсоном, охраняемая чугунными львами. Я еще на минуту засомневался, сколько там львов — может, два? Но тут же легко уточнил, перелистав популярный справочник: их все-таки четыре.

Если допустить, что письмо было прочитано кем-то третьим, знающим, что имеется в виду Лондон, то «загадка» про четырех львов выглядела скорее не загадкой, а подсказкой. Но тогда на кой ляд Безукладникову понадобилось настолько прозрачно шифроваться? У меня оставалось единственное допущение — он не шифровался, а таким образом предупреждал: твои письма читают, будь аккуратен…

Самолет авиакомпании «Трансаэро» сел в Хитроу вовремя.

Английская столица встретила меня получасовой толкучкой в пассажирском терминале, запахами хорошего кофе, свежего парфюма и какой-то особой непринужденности. После жестких, напряженно-озабоченных российских городов дышать этой массовой вежливой раскованностью непривычно, как холодным озоном.

Я остановился в Излингтоне у друзей. Утром в четверг, несмотря на свою географическую тупость, я удачно, без пересадок, зарифмовал транспортный узел Кингс-Кросс со станцией метро «Чаринг-Кросс», откуда и вышел на поверхность — в двух шагах до цели.

Так получилось, что я начал смотреть галерею с «конца», в обратной хронологии. За спиной еще маячил апрельский дневной свет, а передо мной уже светились растрепанные, будто спросонья, «Подсолнухи». Хотя, если честно, это свидание с импрессионистами скорее напоминало ностальгическую встречу с полузабытой школьной влюбленностью: все фигуранты живы, можно без робости приблизиться на расстояние поцелуя — но уже ничего нельзя вернуть, да и незачем! Теперь я сгорал от желания повидаться с уродской и неотразимой «Четой Арнольфини» Яна Ван Эйка, с ясноглазым, чуть манерным Лукасом Кранахом, наконец, с самой сильной своей страстью — Вермеером Дельфтским.

Около часу дня я вышел покурить на ступенях галереи. Зеваки и туристы на площади соревновались в численности с голубями. К стыду своему, я только в этот момент вспомнил о Безукладникове. Колонна с Нельсоном стояла там, где ей положено. И, как ни смешно, собирался дождь.

Я вернулся в музей, наскоро поел в тамошнем кафе и отправился выяснять свои дурацкие запутанные взаимоотношения с итальянским Ренессансом. Причем в этих выяснениях я докатился до того, что мысленно обозвал Рафаэля Санти сладкой прилизанной посредственностью.

В половине пятого я присел на скамью возле этюда Леонардо, нарисованного мелками на картоне, и позволил себе посмотреть на эту знаменитую картинку «дикарскими» глазами — так, словно мне вообще неизвестны имена персонажей и библейская подоплека сюжета. Крупная, взрослая женщина поразительной красоты сидит на коленях у другой взрослой женщины, и они обе служат как бы живой подставкой для младенца мужского пола, который обращается с недетским предупредительным жестом ко второму мальчику, прильнувшему справа к женскому бедру. Все четверо сопряжены так тесно, что возникает ощущение подглядывания за глубоко интимным ритуалом.

Кто-то из посетителей прямо за моим плечом раздраженно крикнул на русском языке: «Чего ты сюда поперлась? Мы в этом зале уже были!» — и тем самым напомнил мне о предстоящем свидании с соотечественником.

Судя по лужам на площади, дождь только что закончился. Безукладников подошел к чугунным львам одновременно со мной, минута в минуту, и не скрывал своей радости. Он заметно похудел, стал почти поджарым, но это была поджарость не породистой гончей, а вполне обаятельной беглой дворняги. При нем не было ничего, кроме сырого зонта. Он слегка шмыгал носом и втягивал голову в поднятый воротник. Я отказался от ужина в ресторане, поскольку был совсем не голоден, и мы отправились в бар гостиницы «Трафальгар», до которой было рукой подать. Здесь полагалось восседать на томных диванах, попивая бурбон и любуясь открыточным видом из окон во всю стену. Рядом с нами активно пьянствовали светские девушки, наряженные так, будто они только что встали с постели и поленились одеться.

Мы и начали с бурбона. В тяжеленьких прямоугольных бокалах он походил на слитки старого темного золота. Я спросил: «Вы здесь живете?», имея в виду Лондон. «Да, в этом отеле», — ответил Безукладников. «А вообще — где, в каком городе?» «Нигде. У меня теперь нет ни города, ни страны. — И добавил, не то хвастая, не то жалуясь: — Но я не беспризорник! Меня сразу четыре разведки пасут».

На этот раз Безукладникову не нужно было навязывать мне свою неправдоподобную исповедь — она уже интересовала меня острее любого разговора, и хорошо, что диалог очень скоро сменился его монологом.