Стеклянный ключ

— Неужели…

— Вот именно — в лондонском!

— А, черт!!! — в сердцах сказал Николай. — Вот только этого нам и не хватало.

Владислав Витольдович сегодня не гневался, говорил почти приветливо, и сторонний наблюдатель не смог бы понять, отчего его помощники бледнеют на глазах. И то сказать: как объяснить, отчего один человек, глубокий уже старик, нагоняет такого страху на двоих здоровых, сильных мужчин не робкого десятка.

— Меня изумляет, что вы не в состоянии проявить инициативу, не используете фантазию, — рассуждал одноглазый. — Вы знаете, чем человек отличается от животного? Так вот, вы почти не отличаетесь. Я недоволен вами. Я очень недоволен.

Валерий переменился в лице, и Вадим Григорьевич подумал, что это уж как-то слишком. Неприятно, конечно, получить подобный выговор от хозяина, но если в эти минуты отрешиться, не вслушиваться в слова, а думать, скажем, о том, что послезавтра — выплата жалованья, то жизнь видится исключительно в розовых тонах.

— Завтра утром придете на инструктаж, — подытожил Влад. — И если вы еще раз разочаруете меня, то я буду вынужден в дальнейшем отказаться от ваших услуг.

Валерий бросился к нему, чтобы что-то объяснить, но Влад резко закрыл двери, ведущие в кабинет, пропустив предварительно в комнату переваливающегося Уинстона. Двое помощников какое-то время топтались под дверями, причем Вадим то и дело дергал приятеля за руку, побуждая его уйти; затем вышли из хозяйской части дома и отправились к себе. Там их уже поджидал обильный и вкусный ужин; они уселись за стол, приступили к трапезе. Валерий молча жевал, явно не ощущая, что ест; молча и мрачно наливал водку из запотевшей бутылки и так же отрешенно опрокидывал стопку за стопкой. Вадиму это скорбное молчание быстро надоело, и он попытался вызвать товарища на откровенность.

— Да, — признал он. — Умеет хозяин страху нагнать. Только чего ты трясешься как осиновый лист, я все-таки не понимаю. Небось не последняя работа в твоей жизни. Обидно потерять место, но ведь не смертельно.

— Дурак, — вяло и беззлобно откликнулся Валерий. — Ты даже не понимаешь, о чем говоришь. И, что еще более забавно, даже не понимаешь, что не понимаешь. Я до тебя работал с одним таким, непонятливым.

— Ну-ну, — заинтересовался Вадим. — И что случается здесь с непонятливыми? Хоть сейчас узнаю, что за работу ты мне сосватал.

— А то, что хозяин отказался от его услуг, — буркнул приятель. То ли от волнения, то ли от усталости его лицо казалось сморщенным, постаревшим лет на десять — пятнадцать.

— Уволил? — уточнил Вадим.

— Да нет. Просто вечером объявил свое решение, а утром я уже его не видел.

— Уехал куда-нибудь, подумаешь. Он что, был твоим самым близким другом? Вы не могли друг без друга жить? Ты обиделся, что он с тобой не попрощался и не обменялся на прощание адресами? Или остался должен штуку баксов? С чего ты взял, что его… — провел ребром ладони по горлу, не решаясь произнести вслух слово «убили».

— А с того, — прыгающими губами произнес Валерий, — что через несколько дней я нашел в его комнате тайничок с заначкой. Он не взял своих денег! Не забрал, понимаешь? А денег там было ой как немало!

— И что хозяин? — спросил мрачнеющий на глазах Вадим.

— Улыбнулся, как крокодил, и посоветовал оставить деньги себе. Как компенсацию за нанесенный мне моральный ущерб.

— На твоем месте я бы не слишком боялся. Ну как он это технически провернет? Телохранителям прикажет? Станет он так подставляться. Или уйди сам, если так страшно. Это же не мафия, когда деться некуда. Обычный старик — немного взбалмошный, немного эксцентричный, ну злой, не без того. Только еще неизвестно, какими мы будем в его годы. И дай нам Бог такую же ясную память и крепкое тело, вот что я скажу. Все, что он делает, вполне безобидно. Чокнутый слегка — да; а опасный — ну не смеши меня. Какой он душегуб?

Валерий, который внезапно оказался уже очень пьян, поманил его к себе и, приблизившись к самому лицу напарника, прохрипел:

— Вот когда он меня кончит и наступит твоя очередь, тогда и поверишь мне. Только я бы теперь предпочел мафию, потому что там хоть все понятно: что, как, почему. За что поощрили, за что грохнули. А здесь как если бы служил вампиру: никогда не будешь уверен, что завтра тебя не употребят в пищу…

Капа и Липа бродили по квартире с фотоаппаратом наперевес, осуществляя акцию «Стопами злоумышленника». В ходе данной операции почтенные обитатели квартиры, посещенной давеча вором-фотокорреспондентом, пытались увидеть свою обитель глазами постороннего и запечатлеть на пленку все то же самое, что гипотетически пришло в голову снять и ему.

В ванной возился Аркадий Аполлинариевич, время от времени сообщая Геночке, какие вещи ему еще понадобятся. Само собой, среди дознавателей то и дело вспыхивали разногласия.

— Липочка! — в который раз попросила Капитолина Болеславовна, потянув за ремешок. — Дай мне эту машинку. Ты ведь совершенно не умеешь фотографировать.

— А ты? — парировала сестра.

— Я как-то фотографировала на вечеринке у Козловских, — важно напомнила Капа.

— Да, в прошлом тысячелетии, в тысяча девятьсот тридцать четвертом, — иронически усмехнулась Липа, — и потом они устроили отдельный аттракцион: предлагали всем угадать, кто запечатлен на снимке.

Капитолина Болеславовна вспыхнула, как сухой хворост.

— Это обычная шутка. Козловские были остроумными людьми. А ты ко всему относишься чересчур серьезно. — Тут она сделала паузу и уже спокойнее согласилась: — Ну хорошо. В конечном итоге, фотографировать может и Геночка, главное — решить, что именно мы будем снимать.

— Капочка, давай рассуждать здраво, — призвала Олимпиада Болеславовна, вызвав недоуменный взгляд сестры. — Мы с тобой женщины, фантазия и воображение у нас неплохо развиты. Так что для этой операции мы с тобой не годимся.

— Это почему еще не годимся?

— Мы принципиально иначе мыслим, — пояснила Липа. — Ты совершенно права: фотографировать должен Геночка или Аркадий Аполлинариевич. То есть мужчина, с его непредсказуемым взглядом на вещи. Пусть кто-нибудь из них зайдет и с порога начнет фотографировать все, что ему в голову взбредет. Геночка! Геночка! Идите-ка сюда…

Геночка немедленно возник из недр квартиры и, получив вожделенный фотоаппарат, принялся разглядывать его со всех сторон.

— Итак, дамы, — важно спросил он, — что мне предстоит сделать?

— Зайти, — пояснила Капа внушительно, — аккуратно, не спотыкаясь, не падая, не нанося ущерба…

— Да ладно вам, Капитолина Болеславовна, — обиженно забубнил Геночка, — этой чашке уже лет сто было. Ей давно пора на покой.

— Не сто, а сто двадцать, — раздельно, чуть ли не по слогам сообщила Олимпиада Болеславовна. — И ей надо было не на покой, а в музей.

Геночка стушевался и поник.

— Давайте по существу проблемы, — жалобно призвал он. — Я же не из чашки фотографировать буду.

— Значит, так, юноша, — постановила Капа, — заходите и снимаете все, что придет вам в голову. Ясно? Потом проявляем, печатаем, исследуем и пытаемся понять действия злоумышленника.

Послушный юноша повертел аппарат в руках.

— А какую пленку вы поставили? Потому что у нас довольно темно и нужна «двухсотка», как минимум.

Капа и Липа недовольно переглянулись.

— Пленка? — уточнила Липа. — Я так и думала, что мы с тобой чего-то не предусмотрели…

Капа, Липа, Геночка и Аркадий Аполлинариевич устроились в комнате последнего, как запорожцы, пишущие письмо в домоуправление по поводу перебоев с горячей водой, разложив перед собой на столе несколько десятков свежих фотоснимков. Липа вооружена лупой, Капа рассматривает снимки через очки, близко поднося их к глазам, Аркадий Аполлинариевич вообще вставил в правый глаз увеличительное стекло, став похожим на седовласого и авантажного главу ювелирного дома, принимающего от поставщика очередную партию бриллиантов.