Гибель веры

– Потому что, хотя Клаудия и неприятное создание, не хотелось бы, чтобы она пострадала ни за что в результате сплетен, которые могут оказаться ложью. – И прежде чем он успел что-нибудь возразить, она подняла руку и продолжала, немного громче: – Нет, пожалуй, правдивее так: не хочу быть в ответе за эти страдания.

– Заверяю вас, что незаслуженно она не пострадает.

– Я нахожу это замечание чрезвычайно двусмысленным.

– Вы правы, оно такое и есть. Дело в том, что я представления не имею, могла ли она что-то сделать, или какого рода поступок могла совершить. Не знаю даже, совершено ли что-то дурное.

– Но ты приходишь и задаешь о ней вопросы?

– Да.

– Значит, у тебя должны быть причины для любопытства.

– Да, и есть. Но могу поклясться – не более того. А если то, что вы мне расскажете, развеет мое любопытство, независимо ни от чего, это дальше меня не пойдет, обещаю вам.

– А если нет?

Брунетти сжал губы, обдумывая ответ:

– Тогда я изучу то, что вы мне скажете, и посмотрю, на каких фактах основаны сплетни.

– Часто ни на каких.

Он улыбнулся – уж конечно, графине можно не говорить, что столь же часто прочным, каменным фундаментом для сплетен становится правда.

Последовало долгое молчание; наконец она вымолвила:

– Поговаривают о священнике. – И больше ничего не добавила.

– В каком смысле «поговаривают»?

Вместо ответа она помахала в воздухе рукой.

– Что за священник?

– Не знаю.

– А что вы знаете? – мягко спросил он.

– Было проронено несколько слов. Ничего явного, понимаешь, ничего, что истолковывается иначе, нежели глубочайшее и искреннее беспокойство о ее благополучии.

Да, ему знакомы подобные ненароком брошенные слова: распятие гуманнее.

– Ты знаешь, как говорятся такие вещи, Гвидо. Если она пропускает собрание, кто-нибудь спросит, не случилось ли чего, или кто-то еще выразит надежду, что она не прихворнула, а затем добавит – таким особенным женским голосом, – что за душевное ее здоровье можно не тревожиться: оно под надежной охраной.

– И все?

– Этого довольно, – кивнула она.

– Почему вы думаете, что это священник?

Графиня снова повела рукой:

– По их тону. Слова ничего не значат: все делается тоном, интонацией, намеком и все это скрывается под поверхностью самого невинного замечания.

– И как давно это тянется?

– Гвидо, – она выпрямилась, – я не знаю, происходит ли что-то вообще.

– Тогда – как давно появились эти замечания?

– Не знаю. Пожалуй, больше года назад. Я не очень-то приглядываюсь к таким вещам. Или при мне стараются такого не говорить – знают, что я этого не люблю.

– Еще что-нибудь говорилось?

– Что ты имеешь в виду?

– Сразу после смерти ее мужа.

– Нет, ничего такого не припоминаю.

– Ничего?

– Гвидо, – она склонилась к нему и положила ему на рукав свою убранную драгоценными украшениями руку, – пожалуйста, попробуй не забывать, что я не подозреваемая, и не говорить со мной, как следователь.

Он почувствовал, что краснеет, и поспешил извиниться:

– Прошу прощения, я… несколько увлекся.

– Да, Паола мне рассказывала.

– Что рассказывала? – спросил Брунетти.

– Как это важно для тебя.

– Что важно?

– То, что ты считаешь справедливостью.

– Я… считаю?

– Ах, извини, Гвидо. Боюсь, теперь я тебя обидела.

Он отрицательно покачал головой, но прежде чем успел спросить, что она подразумевает под «его» понятием справедливости, графиня встала со словами:

– Как сильно стемнело…

Казалось, она забыла о нем, прошла к окну и встала там, глядя наружу, сцепив руки за спиной. Брунетти невольно ее рассматривал: туалет из натурального шелка, высокие каблуки, великолепно убранные на затылке волосы… Сейчас графиня смотрится как молодая женщина – так строен и прям ее силуэт.

Немало времени прошло, прежде чем она повернулась, глядя на часы.

– Мы с Орацио приглашены на обед, Гвидо, так что, если у тебя нет других вопросов, думаю, мне пора переодеваться.

Брунетти встал и пересек комнату. Перед ним стоит она, за ней – вид на канал, где туда-сюда плывут лодки, из окон зданий по другую сторону водного пространства струится свет… Только он собрался ей что-нибудь сказать, как она его опередила:

– Пожалуйста, передай Паоле и детям, что мы их любим. – Потрепала его по руке и ускользнула.

Он так и не успел ничего придумать, а она уже растаяла где-то, оставив его любоваться видом из этого палаццо, которое когда-нибудь перейдет к нему.

Глава 7

Брунетти вошел в квартиру незадолго до восьми, повесил пальто и сразу же устремился через холл к кабинету Паолы. Такой и ожидал ее найти: расположилась в своем видавшем виды кресле, нога подвернута под себя, в руке перо, на коленях открытая книга. Подняла глаза, когда он вошел, послала ему преувеличенно страстный воздушный поцелуй и опять погрузилась в книгу. Он сел напротив нее на диван, потом повернулся и вытянулся на нем. Ухватил две бархатные подушки и взбил как ему удобно у себя под головой. Сначала созерцал потолок, а потом закрыл глаза, зная, что она закончит интересующий ее пассаж и посвятит себя ему.

Страница перевернулась… идут минуты. Книга, он услышал, упала на пол.

– Я не знал, что твоя мать читает.

– Ну… она просит Лючану помогать ей с длинными словами.

– Нет, я имел в виду – читает книги.

– В отличие от чего? Чтения по руке?

– Нет, правда, Паола. Не знал, что она читает серьезные книги.

– Все еще Святого Августина? Шутит она, что ли?

– Нет, Дарвина – «Путешествие на «Бигле».

– Ой, правда?

Паола как будто заинтересовалась.

– Ты знала, что она читает такие вещи?

– Ты произносишь это так, будто она читает детскую порнушку, Гвидо.

– Нет, мне просто любопытно, знаешь ли ты, что она читает книги вроде этой, то есть как серьезный читатель?

– В конце концов, она моя мать. Знаю, конечно.

– Но ты мне никогда не говорила.

– Она тебе от этого больше понравилась?

– Мне нравится твоя мать, Паола, – сказал он немного слишком настойчиво. – Я говорю о том, что совершенно не знаю, кто она. Или, – поправил он себя, – что она из себя представляет.

– А познакомившись с ее кругом чтения, ты узнаешь, кто она?

– У тебя есть способ получше?

Паола довольно долго размышляла, а потом дала ему тот ответ, какого он ждал:

– Нет, наверное, нет.

Он слышал, как она шевелится в кресле, но не открывал глаз.

– Что ты делал – разговаривал с моей матерью? И как узнал про книгу? Уж конечно, не позвонил ей спросить – что бы почитать.

– Нет, пошел ее повидать.

– Мою мать? Ты ходил повидать мою мать?

Брунетти что-то пробурчал.

– Да зачем же?

– Спросить о людях, которых она знает.

– О ком?

– О Бенедетте Лерини.

– О-ля-ля! – пропела Паола. – Что она натворила? Призналась наконец, что пробила старому ублюдку башку молотком?

– Я считал, что ее отец умер от сердечного приступа.

– К вселенскому облегчению.

– Почему к вселенскому?

Паола не отвечала… времени прошло довольно много… Брунетти открыл глаза и взглянул на нее: сидит теперь на другой ноге, подперев подбородок рукой.

– Ну, так как? – спросил он.

– Да сама не знаю, Гвидо. Вот ты спросил, и я затрудняюсь ответить почему. Может, просто из-за того, что всегда слышала – он был ужасным человеком.

– В каком смысле ужасным?

И снова она ответила не скоро.

– Не знаю. Не могу вспомнить ничего, ни единой особенной какой-то вещи, только вот это общее впечатление – он был плохим человеком. Странно, правда?

Он снова закрыл глаза:

– Я бы тоже так сказал, особенно в этом городе.

– В смысле – где все всех знают?

– Ну да… в большой степени.

– И я так думаю.

Оба замолчали; он представлял: сейчас она мысленно проходит по длинным коридорам памяти, пытаясь уяснить, какое замечание, суждение, комментарий, относящийся к покойному синьору Лерини, приняла, отнесясь к нему как к собственному.