Валютная могила
Валютная могила читать книгу онлайн
В Москве, в районе Белорусского вокзала, стало происходить нечто странное: в ресторанах, дорогих бутиках и около обменных пунктов появились люди с ярко выраженной маргинальной внешностью, которые буквально сорили деньгами. Этот «феномен» привлек внимание столичного криминального репортера Аристарха Русакова. Он сумел втереться в доверие к коренным обитателям вокзала – бомжам – и вскоре получил от них весьма интересную информацию. Оказывается, в Москве есть таинственный объект, благодаря которому любой желающий мог стать баснословно богатым…
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
– Патому чтэ иво савутэ Аристархэ, – пояснил Бабай.
Клим позже мне расскажет, как они встретились. Бабай собирал бутылки, и тут на него вдруг набросилась женщина. И ну обнимать и причитать что-то по-татарски. А потом еще и парень какой-то обнимать его принялся. Бабай не сразу и понял, кто это такие. А как увидел и узнал, ноги прямо подкосились, ослабли в коленях и речь отнялась на время. Мычит что-то, пытаясь выговорить слова, а язык не слушается. Так они и простояли без малого четверть часа, пока к Бабаю речь не вернулась и ноги стали слушаться. Стояли они, трое, обнявшись, и никого вокруг не замечали. Кое-кто из пассажиров останавливался, смотрел, потом спешил дальше. А одна старушка в доисторической кофте и выцветшей красной косынке, которые носили комсомолки двадцатых годов прошлого столетия, даже малость всплакнула, умилившись сей радостной картине…
После знакомства и обозрения выложенных яств нам всем было предложено откушать «щем бух паслалэ» в честь воссоединения семьи. Конечно, меня, как самого молодого, Клим послал за водкой, дав мне мои же четыреста рублей. Я сбегал, принес водки, и мы, разлив ее по пластиковым стаканчикам, с превеликим удовольствием выпили. С удовольствием – это не относилось к водке и самому процессу пития, а относилось к предлогу выпивки, то есть к факту счастливому и завидному: Бабая нашла его семья, и, надо полагать, теперь у него все будет хорошо. Клим даже произнес тост. Короткий, но глубокомысленный:
– Ну, чтоб ты, Бабай, больше от семьи – ни на шаг!
Бабай засмеялся, благодарно посмотрел на Клима, и глаза его наполнились слезами.
– Рэхмэт [23], – только и смог произнести он в ответ.
Фания оказалась непревзойденной хозяйкой. Я, естественно, люблю вкусно покушать, поскольку считаю, что это третье наслаждение в жизни после радости от творчества и сладости от женщины (хотя женщину можно и на первое место поставить). Есть еще, правда, радость от встреч и общения с друзьями, но она, мне кажется, немного из другой «оперы». Как радость и наслаждение от хорошей книги, великолепного художественного полотна или умного и интересного фильма… В общем, таких вкусных вещей пробовать мне еще не приходилось. Да и остальным, наверное. Посему уплетали мы беляши и ишпишмяки за обе щеки. Только хруст стоял за ушами!
Потом оказалось, что у Фании уже куплены билеты, поезд уходил вечером. Как она умудрилась это сделать, осталось загадкой. А может, это сделал сын-подросток. Татарские дети – они смышленые и домовитые если не с пеленок, то лет с трех-четырех – точно. И хотя до вечера было еще далеко, вся атмосфера закута Клима была проникнута ожиданием отъезда и прощанием. Бабай сделался чужаком или «отрезанным ломтем», и теперь к Климу и Паше был ближе я, проживший с ними несколько дней, нежели Бабай. И еще была какая-то печаль, сходная с той, какая бывает, когда из семьи уходит кто-либо из родственников. Уходит, чтобы больше никогда не вернуться…
Отобедав, Клим, Паша и я вышли из «дома» под навесом и занялись кто чем. Поезд Бабая уходил в восемь вечера, так что до семи нужно было себя чем-то занять.
– Слушай, а Гришку-пройдоху где я могу найти? – спросил я Клима.
– За водокачкой есть двухэтажный дом старой постройки, который ломали, да не доломали. Там его берлога… – ответил Клим и искоса глянул на меня: – А ты что, к нему приткнуться хочешь?
– Нет, Клим, просто поговорить хочу.
– О чем с ним тебе разговаривать? – уже пристальней посмотрел на меня Клим.
– Про Виталика хочу узнать, как он умер.
– А что узнавать-то, зарезали его, и все. Как и остальных, кто в этот злополучный вагон лазил… Да и не такой уж он тебе был дружок, этот Виталик, чтобы судьбой его интересоваться и узнавать, как и от кого он смерть принял. Где вы, говоришь, с ним познакомились?
– В ресторане, – соврал я. – Он евро расшвыривал, как миллионер какой.
– Вот-вот, евро, – заметил Клим. – Вот что тебя в первую очередь интересует, верно? И тот вагон, в котором они лежат. А вовсе не Виталик, с которым ты свел шапочное знакомство в каком-то кабаке.
– Ну, если и так? – вопросительно посмотрел я на Клима. – Интересно же, согласись.
– Не согласен, – покачал головой Клим. – Пора бы и тебе уяснить, что есть вещи и обстоятельства, от которых нашему брату следует держаться подальше. Да и другим прочим, – тут он с некоторым подозрением взглянул на меня, – тоже…
– Клим, я ни тебе, ни Гришке-пройдохе, ни Паше, ни Бабаю не враг, поверь. И зла никакого вам не желаю. Просто я против того, чтобы людей, вот так, безнаказанно, резали, как баранов. И хочу знать причину этого.
– Зачем?
– Чтобы повлиять как-то на эту причину и по возможности устранить ее, – ответил я.
– У тебя не получится это сделать, – твердо заявил Клим.
– Возможно, – согласился я. – Но я хотя бы попытаюсь…
– Ты мент? – Он посмотрел на меня уже без подозрения в глазах, но с каким-то сожалением и даже печалью.
– Нет, – ответил я.
– А кто?
– В данный момент я – бомж.
– Зачем тебе надо знать про этот вагон? – немного подумав, спросил Клим.
– В нем причина всей этой резни бомжей.
– Я это знаю. И многие из наших это знают. Поэтому и не суются туда.
– А Гришка-пройдоха знает, где он стоит?
– Этого я не знаю, – ответил Клим. – Хотя Сэр и Виталик могли ему рассказать.
– Мне надо с ним поговорить, – твердо произнес я, посмотрев прямо в глаза Климу. – С Гришкой-пройдохой.
– Поговори, – как-то безучастно ответил Клим. – Только он тебя после первого же твоего вопроса на фиг пошлет.
– Тогда сделай так, чтобы он все же поговорил со мной. Помоги мне…
Клим снова посмотрел на меня с некоторым сожалением. Помолчал. А потом спросил:
– Ты знаешь, что они сделали с кладбищем?
Я понял, кто это «они». Собственно, «ими» были все остальные, кто жил по ту сторону вокзала: люди из иного мира, способные повлиять на другие миры, с которыми они так или иначе соприкасаются, но вовсе не желающие что-либо менять…
– Знаю. Они сровняли кладбище с землей и закатали его под бетонные плиты.
– А что это значит, знаешь? – пытливо посмотрел на меня Клим.
– Догадываюсь, – ответил я.
– Догадываться мало, – констатировал Клим. – История с кладбищем означает одно. Нет, два… Первое, что эмвэдэшные полковники да генералы и те, кто выше их, не желают помогать бездомным людям, даже проблему бомжей обозначать не хотят. Легче ее скрыть, замолчать, закатать под асфальт и бетон, чем вывести наружу и попытаться, хотя бы попытаться решить…
– А что второе? – спросил я Клима, к которому и раньше испытывал уважение, а теперь и вовсе огромную симпатию.
– А второе то, что проблема бомжей тут, у нас, на нашем вокзале Белорусском, еще связана и с этим вагоном… Вот такие дела. Они очень не хотят, чтоб кто-то знал про этот вагон. И сами не хотят про него знать, потому что силы, пригнавшие этот вагон и владеющие его содержимым, намного могущественнее их самих и могут стереть в порошок и полковников, и генералов, и прочих любопытных, невесть откуда взявшихся. – С этими словами Клим посмотрел на меня и опустил голову. – Убьют тебя, – после недолгого молчания произнес он. – Не совался бы ты в это дело, парень, а?
– А как не соваться, если я уже в нем? – сказал я, скорее, для себя, нежели для Клима. – Я, может быть, и прошел бы мимо, если бы не видел Космоса с разрезанным горлом, в рот которого была засунута бумажка в сто евро. Если б не видел могилы Любки из Краснодара, которой уже нет, и если бы не видел других могил. Если бы не ел и не пил с тем же Космосом, с Бабаем, с тобой, с Пашей… Сейчас я иначе уже и не могу. Я уже в ситуации, внутри ее, и выйти из нее, как ни в чем не бывало, мне просто не удастся. Как не удастся жить потом без сожаления о том, что мог помочь, а не помог. Мог что-то изменить, но не изменил. Жизнь будет отравлена всем этим: «не сделал», «не попытался», «равнодушно прошел мимо»… Мыслям ведь не прикажешь… И они будут приходить, совершенно меня не спрашивая, хочу ли я их думать. – Я немного помолчал. – Нет, Клим, сейчас уже иначе мне нельзя…