Рукопись Чейма

Хотите — верьте, хотите — нет, но обычно несдержанный Чейм ни разу меня не перебил. Даже когда я замолчал, он заговорил не сразу.

— Я могу… все объяснить, мистер Скотт, — сказал он наконец.

— Боюсь, вам придется это сделать. Но сначала я хотел бы рассказать вам еще кое о чем.

Чейм изменил тактику.

— Мистер Скотт, — строго, почти грозно произнес он, — вы обманули мое доверие. Все-таки сунули нос в мою собственность, прочитали содержимое кейса…

— Послушайте, и вы еще смеете говорить об обманутом доверии! Я же предупреждал, что совершать преступление ради вас не буду. И еще я вам сказал: «Берегитесь, если что-то от меня утаили». А поскольку Вик Пайн или Эдди Лэш уже открыли кейс, то и я полистал эти скандальные страницы и документы.

— Но… моя рукопись у вас? Вся целиком?

— Да, но…

— Я требую, чтобы вы привезли ее мне немедленно. Сейчас же!

— Перестаньте требовать. Опять разволнуетесь. Осталось совсем немного вам досказать. И это вас очень заинтересует. Подождите, я сейчас вернусь. Не кладите трубку.

Он что-то яростно выкрикнул.

Я положил трубку, пошел в кухню и налил себе еще виски с содовой. Мне казалось, я заслужил право на удовольствие.

Снова растянувшись на диване, с бокалом в одной руке и трубкой в другой, я продолжил разговор:

— Я не нарушил обещаний, данных вам. А если и нарушил, то вы сами виноваты. Я предупреждал, чтобы вы не врали. — Я отпил глоток виски. — А вы продолжали врать, признайтесь!

Чейм опять выкрикнул что-то злобное, но я продолжал:

— В вашей рукописи и сопровождающих ее документах слишком многое свидетельствует о неблагоразумных и даже преступных действиях. И с моей стороны было бы непростительно пренебречь долгом честного гражданина и не поставить в известность правоохранительные органы…

— Боже мой!

— В данном случае — лос-анджелесскую полицию. Эксперты внимательно изучили вашу автобиографию и пересняли некоторые страницы. Они также просмотрели «фактические материалы», как вы их, кажется, назвали. Не все они будут использованы, но некоторые пойдут в дело. Многое попадет в досье полицейского управления, например, данные о связи известного романтического героя, прославившегося своими ролями в кино и на телевидении, с несколькими крупными и мелкими мафиози.

Нельзя сказать, что Чейм на этот раз не прервал меня. Но было бы преувеличением утверждать, что он прерывал меня. Несколько раз я услышал в трубке: «Гх», «Акх», «Ккх».

— С вами все в порядке? — спросил я. Он не ответил. — Мистер Чейм?

— Будьте прокляты, Скотт. Я вас уничтожу. Гореть вам в аду! Немедленно привезите рукопись, слышите?

— Слышу ли я? Да вас, черт возьми, главный врач слышит.

— Немедленно приезжайте в «Уэстон-Мейси»!

— Но сперва я должен обсудить с вами еще одну вещь. Речь идет о размере моего гонорара. Насколько я помню, вы сказали, что я могу рассчитывать на все, чем вы располагаете.

— Я и сдержу свое слово, будьте вы прокляты! Но в пределах разумного. Не пытайтесь меня ободрать.

— Ни в коем случае! Но если бы я получил в качестве оплаты своих трудов ваше жизнеописание и сжег бы его в искусственном камине моей уютной квартирки, я был бы полностью удовлетворен.

Разумеется, я бы этого не сделал. По крайней мере, без разрешения Гидеона Чейма.

В трубке послышался страшный шум, настоящая какофония звуков.

Я собирался сказать мистеру Чейму, что пошутил и привезу его проклятую рукопись. Только сначала посплю часиков двенадцать. Но докричаться до него я не смог. Шум в трубке продолжался.

Вначале мне показалось, что Гидеон Чейм пытается что-то сказать. Потом снова раздались эти: «Гх», «Акх», «Ккх» — и наконец последовал такой поток междометий, что я не в силах его описать.

Я услышал грохот, тяжелый глухой удар и что-то вроде бульканья. Чейм, наверное, уронил телефон. Послышались шаги, скрип ботинок, сначала тихий, потом громкий и снова тихий. Наверное, рядом с трубкой кто-то ходил.

— Алло! — крикнул я. — Алло! Гидеон? Послушайте, старина…

Кто-то поднял трубку. Мне ответил женский голос. Наверное, это была медсестра.

— Алло! — сказала она.

— Алло! Что происходит? Куда делся мистер Чейм?

— Он… О! Он… О господи! — Голос был крайне взволнован. «Видно, новенькая», — подумал я. — Он упал и… умер.

— Что! Вы шутите!

Она спросила, кто звонит. Вопрос прозвучал нелепо. Ведь было очевидно, что обитатель этой палаты больше не ответит.

Я положил трубку. Сел. Задумался.

Заметил, что в комнате стало прохладно. В Южной Калифорнии на рассвете, перед восходом солнца, поднимается легкий ветерок и наступает приятная прохлада.

Это потому, что вы не читали и не прочтете «Я», автобиографию Гидеона Чейма.

Глава 19

С третьим бокалом виски в руке я высунулся из окна и вдохнул утренний смог, наполнив легкие бензином, керосином, радиоактивными осадками, стронцием-90, ДДТ, опьяняющим чадом дизельного топлива и другими ароматами просыпающегося города.

Говорят, глубокое дыхание полезно, но я как-то не почувствовал себя лучше. Отчего бы? Депрессия? Но это не похоже на меня. Может быть, подействовал восход солнца? На горизонте показался край светила. Но я видел также маслянисто-серые клубы, проблески зловеще-красного, мертвенные оттенки зеленовато-синего и желто-зеленые тона, напоминающие о желчи. И это картина кисти природы? Пожалуй, ей следует избрать другое хобби.

Вот, наверное, в чем дело: в этом угрюмом восходе. А может, в том, что столько людей недавно отдали концы. Всего за несколько последних часов. И за несколько последних минут. Не только здесь, в Лос-Анджелесе и Голливуде, но и повсюду. В разных уголках Земли. Люди умирают как мухи. Грустно было об этом думать.

Вообще размышлять о смерти — невеселое дело. Обычно я все-таки думаю о живых.

Возможно, нехарактерное для меня чувство депрессии, опустошенности объяснялось еще и тем, что я, как оказалось, выкладывался, расследуя это дело, задаром. Практически задаром.

От скончавшегося Чейма я не мог уже получить ничего. Но на Глэдис Джелликоу, хотя оно и не требовало всех двадцати четырех часов, у меня все же ушло два календарных дня, и я почти непрерывно был занят, за исключением тех двадцати минут, что мне удалось поспать. Так что я предъявил ей счет на двести долларов. Ей это показалось жестоким, о чем она мне и сообщила по телефону. Я разозлился и сказал, что, если ей кажется это дорого, она может пустить по ветру эти доллары, бумажку за бумажкой.

Итак, от Чейма никаких миллионов. От дорогой Глэдис, может, двести долларов, а может, — ни шиша.

Но кто говорит, что счастье в деньгах? Только не я. Конечно, деньги играют в жизни важную роль. Но черт с ними! Была и другая сторона в этом деле, более существенная: оно закончилось для меня счастливо.

В меня стреляли, но ни разу не попали. Я участвовал всего в одной рукопашной схватке, да и то вышел победителем.

Но самым замечательным событием, благодаря которому все мне казалось пустяком, было знакомство с Сильвией Ардент и Зиной Табур.

Не так часто мужчине выпадает такая удача в жизни — познакомиться и, скажем так, узнать даже одну такую женщину, как Зина Табур или Сильвия Ардент. Мне казалось, счастье мое безмерно.

Отнять это счастье у меня никто не мог — кроме меня самого. И исполнившись мазохистскими настроениями, я мысленно простился с этими красавицами навсегда. На миг я ощутил боль потери. Но только на миг.

Ведь у меня останутся воспоминания. Чудесные воспоминания. Моя память навсегда сохранит прекрасные мгновения, которые из двадцати четырех часов непрерывной деятельности, разговоров и прочего были самыми яркими минутами. Эти картины всегда будут стоять перед моим взором.

Я все еще стоял у окна, глядя на небеса, окрашенные в багряные, красные и желтые тона. Казалось, они были больны и вот-вот испустят последний хриплый вздох.

Позади зазвонил телефон.