Найти жертву

– Кто копал яму?

– Женщина.

– Керриган не угрожал ей оружием?

– Не видел такого. Может, он держал револьвер в кармане? Он стоял там, где стою я, засунув руки в карманы. Это на него похоже – свалить на женщину грязную работу.

– Вы сказали, он побежал первым, когда вы закричали?

– Верно. Держу пари, он в жизни не бегал так быстро. Она еле за ним поспевала. Даже споткнулась разок, прежде чем выбежать на дорогу.

– Где она упала?

– Сейчас покажу.

Мы вскарабкались по дальнему склону оврага туда, где дорога делала петлю и спускалась с холма. Старик указал на узкую канаву возле дороги. Она заросла кустами мансаниты, ветки которой были красными и блестящими, словно их только что окунули в кровь.

– Вот здесь, – сказал Мак-Гауэн. – Он уже был в машине, когда она упала, и даже не вылез, чтобы помочь ей подняться.

– Вы не слишком жалуете Керригана, не так ли?

– Так, сэр. У меня нет причин относиться к нему по-другому.

– Что вы с ним не поделили?

– Я не люблю об этом говорить. Это семейное дело, связанное с моей внучкой. Она еще совсем молоденькая девушка.

Заметив, что я не слушаю, он умолк. Мой взгляд поймал кое-что в зарослях мансаниты. Это был каблук женской туфли, застрявшей в щели между двумя гранитными валунами. Сверху торчали несколько погнутых блестящих гвоздиков. Я вытащил его – это был каблук среднего размера, с резиновой набойкой, покрытый стертой коричневой кожей.

– Похоже, она потеряла каблук, – проговорил старик. – Я заметил, что женщина прихрамывала, когда поднялась. Подумал, что она повредила ногу.

– Куда они поехали отсюда?

– Здесь только одна дорога. – Он указал вниз.

С места, где мы стояли, я видел ртутные проблески озера между деревьями. Солнце висело над ним, как огромная и бесшумная паяльная лампа. За белым выступом плотины скрывались электростанция и прилегающие к ней строения. Пурпурные стены каньона тянулись вдаль, истаивая в солнечном свете. Белая туманная дымка над долиной скрывала Лас-Крусес. С высоты и в лесной прохладе было трудно вообразить, что там находится город с пятьюдесятью тысячами человек, изнемогающими от жары на улицах. Я посмотрел на кожаный каблук, который держал в руке, и подумал: кто же из этих пятидесяти тысяч был Золушкой?

Глава 17

Я отвез Мак-Гауэна домой. Он жил в маленьком коричневом коттедже позади гостиницы, с остроконечной крышей, как у швейцарского шале, и нарисованными на двери желтыми подсолнухами. К моему удивлению, старик пригласил меня на чашку чая.

В гостиной, заставленной древней, табачного цвета мебелью, ощущалась атмосфера Старого Света. На столе возле транзистора лежали несколько давних выпусков «Панча». На стене висели картинки из «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и выцветшие фотографии.

Одна из них представляла собой увеличенный снимок мускулистого мужчины без пиджака, обнимающего за плечи женщину в капоре. Они стояли перед белым каркасным домом, улыбаясь друг другу. Хотя дом походил на безобразную коробку, а люди были бедно одеты, в этой сцене ощущалось нечто идиллическое, а в улыбках – довоенное простодушие. Посмотрев на снимок повнимательней, я понял, что мужчиной был Мак-Гауэн без бороды и в расцвете сил.

Старик, прихрамывая, вышел из кухни.

– Чайник скоро закипит. Присаживайтесь.

– Вы очень любезны.

– Я всегда рад гостю. Здесь уже месяц никого не было, а мне одиноко после смерти моей старухи. – Он указал пальцем на фотографию. – Это мы с ней двадцать пять лет назад. Я ведь не всегда был таким отшельником, как теперь.

– Вы остаетесь здесь один на всю зиму?

– Да.

– Я не вынес бы одиночества.

Мак-Гауэн опустился в старое плюшевое кресло, из которого поднялось при этом облако пыли. В солнечном свете, проникавшем через окно, пылинки крутились, словно кипящее золото.

– Бывает разное одиночество, мистер... как, вы сказали, вас зовут?

– Лу Арчер.

– Бывает разное одиночество, мистер Арчер, – повторил он. – Самое лучшее то, которое вы создаете для себя сами. Вы чувствуете определенное удовлетворение, живя один и ни в ком не нуждаясь, особенно в старости. Знаете, человек устает болтаться по свету. Я за свою жизнь чем только не занимался – плавал матросом на корабле из Глазго, выращивал пшеницу в Манитобе, добывал серебро в Неваде и медь в рудниках Трэверса, был дворником в Сан-Бернардино, прежде чем перебраться сюда. Но в городе я всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Почти каждый год я во время отпуска возвращался в Трэверс.

– Не думаю, чтобы я когда-нибудь слышал о Траверсе. Это в Калифорнии?

– Да, неподалеку от границы с Невадой. – Старик снова указал на фотографию: – Этот снимок сделан в Трэверсе, когда там жило больше тысячи человек. А теперь это город-призрак. Ничего не осталось, кроме домов, да и те понемногу осыпаются. Рудник истощился. В последний раз, когда я ездил туда года три-четыре назад, в городе не было ни души. – Он улыбнулся. – После Сан-Бернардино меня это вполне устраивало.

– А у вас есть родственники, кроме вашей жены? Я хотел вернуться к его внучке.

– Был сын, – ответил Мак-Гауэн. – Теперь ему было бы столько же, сколько вам. Погиб во время несчастного случая в порту. Его освободили от призыва, потому что он работал на верфи, но это ему не помогло. Впрочем, я и до этого нечасто с ним виделся. Он связался с филиппинской девушкой, и мне это не слишком нравилось.

Его мысли меняли направление под действием переменчивого ветра воспоминаний.

– Джо не виновата, что выросла дикаркой. Ее мать снова вышла замуж – на сей раз за филиппинца, – и они позволяли девочке бегать по улицам Лонг-Бич, когда ей следовало быть в школе.

– Вы говорите о вашей внучке?

– Да. Сейчас она живет в Лас-Крусес. Вы, случайно, ее не знаете?

– Возможно, – небрежно отозвался я. – Как ее зовут?

– Не помню ее фамилию по мужу, но она обычно называет себя Джо Саммер. Это вроде сценического имени – она хочет стать профессиональной певицей. Может, вы слышали, как она пела в ночном клубе в Лас-Крусес? В «Золотой туфельке»?

– Нет, но я встречал ее.

Старик склонился вперед в скрипучем кресле.

– Что вы думаете о заведении, где она работает? Паршивая забегаловка, верно?

– Боюсь, что да.

– Вот и ей я говорил то же самое, – сказал он. – Не дело для молодой замужней женщины работать в баре, тем более с таким боссом, как Керриган. Но она и слушать не стала. Я слишком стар, а она слишком молода – вот мы и не можем понять друг друга. Она считает меня старым дурнем. Возможно, так оно и есть, но я не могу не беспокоиться о ней. С ней все было в порядке, когда вы ее видели?

Я был избавлен от ответа. Засвистел чайник, и Мак-Гауэн ушел в кухню. Пока он готовил чай, я обдумывал, что ему сказать.

Чай, который он заварил, был черным и горьким, как мои мысли.

– Хороший чай, – наконец вымолвил я.

Старик утвердительно моргнул над фарфоровой чашкой, расписанной старомодными розово-золотыми цветами. Он осторожно поставил чашку на стол.

– Вам надо послушать, как Джо поет. Не ту джазовую дребедень, которую она распевает в ночном клубе, а старые песни – «Энни Лори», «Бредущие во ржи». Я просил ее петь их для меня, когда она приезжала сюда.

– Когда это было в последний раз?

– В прошлом месяце. Она приехала в начале сентября и привезла с собой мужа. – Его черные глаза задержались на моем лице. – Вы не знаете ее мужа? Не могу вспомнить его имя.

– Как он выглядит?

– По правде говоря, мне его наружность не понравилась. Рыжий парень...

– Боузи?

– Вот-вот! Так вы его знаете?

– Не очень хорошо.

– Что он за парень? – Его лицо помрачнело и вытянулось. – Я объясню вам, почему меня это интересует. Он вел себя не так, как должен вести молодой муж во время медового месяца.

– Это был их медовый месяц?

– Так они сказали. Но я в этом сомневаюсь. Конечно, это скверная мысль, но я даже усомнился, действительно ли они женаты по всем правилам. Он не обращался с ней с должным уважением. Как они там уживаются?