Месть

― Нет.

― Когда вы потеряли ваши водительские права?

Она отвернулась, потом снова посмотрела на меня.

― Откуда вы знаете, что я их потеряла?

― Это моя работа.

― Какое это имеет значение?

― Ими пользовалась Мелани. Она переклеила фотографию и заламинировала карточку. Когда ей нужно, она становится вами.

Кэролайн Уилкерсон постучала накрашенными ногтями левой руки по стеклянной столешнице.

― Что любит читать Мелани Себастьян?

― Читать? ― переспросила она. ― Не знаю... Какое это имеет отношение...

― У нее есть любимое блюдо?

― Я никогда не замечала, ― сказала она с раздражением.

― Если бы я знал это, я, возможно, мог бы проверить, не покупала ли она книг, не ходила ли в ресторан, где подают ее любимую еду.

― Понимаю, ― сказала она.

― Какой у нее любимый фильм?

― Тоже не могу сказать.

― Она демократка, республиканка? Безразлична к политике?

Кэролайн Уилкерсон покачала головой.

― Я бы очень хотела быть вам полезной, но мы никогда не говорили с ней об этих вещах.

― О чем вы говорили?

― Об одежде, о знакомых, сплетничали. Это кажется поверхностным, но мы обе занимались серьезными вещами.

― Какими именно?

― Вы хотите знать, чем я занимаюсь?

― Да.

― Я выполняю добровольную работу в Женском центре. Но это действительно совершенно вас не касается.

Я был ей решительно неприятен. Дождь кончался, и я сожалел об этом.

― А чем занималась Мелани? Я имею в виду ― серьезным.

― Она работала с детьми. Собирала деньги, передавала их организациям, поддерживающим брошенных или пострадавших матерей, детей. Сама она не могла иметь детей.

― Почему?

― Какая-то болезнь, ― сказала Кэролайн Уилкерсон, проводя тонким пальцем по кромке стакана. ― Не знаю, что именно, она никогда не говорила. Мне нужно идти.

Я встал и сказал:

― Это почти все, что у меня есть на данный момент. Вы мне очень помогли.

― Надеюсь, что это так.

Она тоже встала и посмотрела на меня ― уже без того налета презрения, который я чувствовал сначала.

― Найдите Мелани, ― сказала она. ― Найдите ее скорее.

― Я найду, ― пообещал я.

Она протянула мне руку. Я мягко пожал ее, и она проводила меня обратно через дом к входной двери.

Возможно, Мелани Себастьян и Кэролайн Уилкерсон и были лучшими подругами, однако Кэролайн явно знала о своей приятельнице не слишком много. Может быть, Мелани была не из тех, кто любит откровенничать, а может быть, Кэролайн дала понять, что не хочет подходить слишком близко и узнавать слишком много.

Есть люди, живущие как бы на поверхности. Они не хотят заглядывать себе в душу, а тем более в души других. За тем лицом, которое мы показываем миру, обычно есть нечто, что убийственно действует на таких людей, как Кэролайн Уилкерсон. Кэролайн Уилкерсон до последнего момента будет оставаться привлекательной, прибегая к пластической хирургии, диете, гимнастике и косметике, а затем наденет новую маску ― меланхолического спокойствия.

В действительности я сам не знал того, о чем рассуждал. Это была фантазия, которая казалась правдоподобной, но могла не иметь под собой ровно никаких оснований. Например, за моей внешностью не скрывалось почти ничего ― по крайней мере, ничего такого, о чем мне было бы известно.

Когда я выехал с острова по Северному мосту, на меня снова навалились мысли о Дуайте Хэндфорде. Они не давали мне покоя. Я должен был задать своим друзьям кое-какие вопросы, даже рискуя оттолкнуть их от себя.

Да, Лью Фонеска глубоко прятал собственных демонов и никому не рассказывал о дедушкиной мандолине. Почему я не рассказал о ней Энн Горовиц? Отголоски давнишней вины и боли, затушеванные детской памятью о музыкальном инструменте... На этот раз он играл «Мир ждет восхода солнца...». Дедушкины пальцы с распухшими суставами быстро-быстро перебирали струны. Есть секреты, которые нам не хочется никому раскрывать, ― последний обломок, который держит нас на плаву в море сомнений.

Неужели и у Хэндфордов есть свои сомнения и секреты? Неужели этот подонок тоже унес в могилу какое-то драгоценное воспоминание? Мне хотелось думать, что это не так. Нам ― по крайней мере, мне ― были нужны чудовища. Без чудовищ не бывает героев. Что-то должно оставаться черным, что-то ― белым.

Эймс сказал, что он не убивал Хэндфорда. Эймс не стал бы врать. Он знал, что я никогда не сдам его полиции. Я не заявил бы ни на кого из моих друзей, если бы кто-то из них убил Дуайта. Мне просто нужно было знать.

Остановка первая. Фло Зинк.

Когда я проехал половину пути к ее дому, выглянуло солнце. В машине работал кондиционер, но я знал, что снаружи нестерпимо жарко и влажно. Старик на огромной новой «Ауди» вдруг выехал со своей полосы и чуть не сбросил меня с Тамайами-Трэйл. Я оглянулся на него ― он сидел обхватив руль, мечтательно глядя перед собой и не замечая ничего вокруг. Я принял это как приходящуюся на каждого жителя штата неизбежную долю риска и поехал дальше.

Фло была дома, она ждала меня. Мужской голос пел что-то о техасском ветре.

― За сегодняшний день ― всего один стакан, ― объявила она с гордостью. ― Моя цель ― дойти до четырех в день. Как я выгляжу?

На ней была трикотажная бежевая юбка, того же цвета блузка и коричневый трикотажный джемпер. Волосы аккуратно расчесаны, в ушах маленькие серебряные сережки.

― Великолепно, ― сказал я. ― По какому поводу?

― Я думала, мы собираемся встретиться с кем-то в связи с удочерением девочки?

― Я еще не выяснил все подробности этого дела.

― Вот телефон. Выясни, пожалуйста.

Фло не походила на женщину, застрелившую кого-то несколько часов назад. Или она была в приподнятом настроении, совершив благородное, с ее точки зрения, дело?

― Фло, Дуайт Хэндфорд убит.

― Наверно, Бог и вправду есть, ― произнесла она торжественно. ― Это очень утешительно. Кто его замочил? Хотя хрен с ним, мне абсолютно наплевать.

― Я думал, что это могла сделать ты, ― сказал я.

Она уперла руки в бедра и наклонила голову набок.

― Весьма польщена! Я не убивала его, Льюис. Как он умер?

― Несколько выстрелов из пистолета.