ПростиТурция, или Восток - дело темное

Элка еще раз глубоко затянулась и выдохнула слова вперемешку с дымом в лицо парню.

— Фром Ра-ша! — по слогам, как маленькому ребенку, повторила она.

— О! Раша! Я немного говорю по-русски! — Негритос как-то вдруг ужасно обрадовался и принялся довольно сносно болтать на великом и могучем. Ну как сносно — третье слово через два понять было можно. Похоже, они тут в Турции все потихоньку язык Пушкина осваивают, ибо выгодно это сейчас у них. — Ты тут один отдыхаешь? Или с подружка?

— Я тут не одна! — идиотски хихикнув, молвила ему качающаяся Ёлка.

Негр как-то приуныл. Ёлка уточнила: — Я тут с Женей и Сашей!

Девушка осторожно поднесла подмокшую сигарету без фильтра к губам, затянулась и развеселилась. Просто так, на ровном месте! Может, потому что лицо у темнокожего парня было таким забавным?

Негр замер, притормозив для внутреннего перевода и осмысления услышанного. Ага, вроде как сам с собой договорился и чего-то понял. Зачем-то спросил:

— А они красивый?

Вот ведь странный человек! Какая ему разница, красивые у Элки телохранители или нет? Голубой что ли? А если и так — то чего он тогда так настойчиво к Ёлке клеился?

Элка сделала несколько глубоких затяжек. Надо бы выбросить окурок куда-нибудь. А куда тут выбросишь? Не в пену же бросать, себе под ноги… не хочется тут свинячить… Интересно, а этот тип куда свой окурок дел?

Мысль про окурок вдруг как-то очень плавно закружилась в голове, изящно танцуя в сознании, но не неся никакой информации. Просто красивая витиеватая мысль.

Боже, как это было приятно — физически осознавать движение слов в своей голове. Элка тупо уставилась на шипящий мокрой бумагой огонек сигареты и подзависла. А мысли танцевали… Легко и воздушно кружились где-то в середине сознания, как бабочки.

— Они красивый? — настойчиво повторил свой вопрос парень.

Голова стала совсем тяжелой, мысли думались как-то очень медленно и странно. Настолько медленно, что девушке пришлось сильно напрячься, чтобы хоть как-то сформулировать информацию, которую она собиралась донести до оказавшегося голубым негра:

— Они красивые. — Слова давались очень тяжело. Через паузу напряглась и добавила: — Наверное…

Подумать о том, что с ней происходит нечто странное, Элка не могла. Земля уплывала из-под ног, в голове все качалось, мысли никак не хотели собираться в одной точке — и это не было похоже на пивной хмель. Все было странно и неправильно — но почему-то не было страшно. Легко, бесшабашно, непонятно — но совсем не страшно. Такое ощущение, что тормоза начисто отказали — и Элка просто летела навстречу этой черной ночи, этому драйву, этому парню. Только полет был замедленным, как сквозь прозрачную вязкую вату.

А на террасе, за столиком, шла обычная мужская беседа — из тех, что вынуждены вести люди, оставшись вдвоем. Вроде как и говорить-то не о чем, но и молчать невежливо. Легкий полусветский треп и ни о чем, и обо всем — об жизни, об бабах, об работе. Говорил, правда, в основном переводчик, а Женька все больше отвечал и поддакивал — потому как особо рассуждать о смысле бытия у него времени не было. Телохранитель постоянно, не отрываясь, наблюдал за танцполом.

— Блин, надо бы этого хмыря от Элки отогнать, — задумчиво пробубнил он себе под нос. — Куда Шурик смотрит? Не хватало нам еще международных конфликтов. Наша ж неприятность сейчас разойдется, потом ее фиг утихомиришь!

Яман хмыкнул, помолчал немножко, но все же не выдержал и полюбопытствовал:

— А почему ты ее неприятностью называешь? Проблем много создает?

— Нет, она не создает. Она сама проблема ходячая. Хотя девица на самом деле хорошая. Я с разными людьми работал, а с Ёлкой как-то свыкся. Не поверишь, я тут как-то себя на мысли поймал, что совершенно искренне за эту раздолбайку переживаю. Другая бы на ее месте сейчас напилась, я бы просто проследил, чтобы с ней ничего не случилось, домой бы отвез, а все остальное мне по фигу! А эта, блин, светская белка, сейчас еще пару по ноль-пять пива добавит, завтра страдать будет, абстинентным синдромом маяться. Жалко просто по-человечески! Вот куда в нее столько алкоголя влезает!

Яман совершенно искренне рассмеялся:

— Я попросил официанта этой девушке только безалкогольное пиво подавать. Она сейчас все равно не разберет ничего.

— Большое тебе, дружище, человеческое спасибо! Одной проблемой поменьше. Не намного, но тем не менее… Э-э-эй, чего это она там делает?

Женька вдруг подорвался и, выхватив из кармана телефон, начал судорожно жать на кнопки, при этом галопом скача вниз и сметая людей на своем пути, как кегли:

— Саша! Саша, твою мать! Саша!

Негр сильной рукой притянул девушку к себе, чуть наклонился, заглянул в глаза, шелковисто прикоснулся к ее коже пухлыми шоколадно-розовыми губами:

— Познакомишь?

— Кого? — Мда, пить надо меньше. Элка все тяжелее и тяжелее понимала этого красивого мужчину. — С кем?

— Меня. С подружка…

«Ага, все-таки голубой», — сонной ленивой рыбой проплыла в голове мысль. Интересно, как мужики на знакомство с этим педом отреагируют?

— Они не подружка… — говорить почему-то становилось все тяжелее и тяжелее. — Они…

Закончить мысль Элка не смогла. Язык совсем не слушался.

Темнокожий красавец ловко подхватил на руки едва стоящую на ногах девушку и легко, как пушинку, понес ее сквозь пенное море, лавируя меж танцующих людей.

— Где он? — почему-то вдруг довольно громко и требовательно спросил он у Элки. — Где подружка?

Ответить Ёлка просто не смогла. Туман в голове не давал сообразить, кто она вообще, где находится. Негр довольно бесцеремонно встряхнул девушку, словно пытаясь вытряхнуть из нее последнее сознание.

— Где подружка? — еще раз жестко тряхнув Элку, спросил он.

И упал. Вот так прямо с драгоценной ношей в руках рухнул в пенную подушку — как подкошенный.

Медленно, словно наблюдая за происходящим со стороны, Ёлка погружалась в белоснежную, бесконечно воздушную пену, в эти искрящиеся пузыри. Очень медленно. Как в подушку. В мягкую, нежную, заботливую подушку. Падала и падала. И казалось, что земли не будет никогда, что так и будет она бесконечно долго и мягко опускаться в нежное облако. А сверху на нее тяжелой черной громадой наваливался падающий негр…

— Хватай этого урода! — омерзительно медленно, словно на тянущейся магнитофонной пленке, прозвучал откуда-то издалека низкий и густой незнакомый голос.

Падение плавно остановилось и так же плавно, без малейшего перехода, превратилось во взлет. Такой же медленный и нежный…

Глава 20

— А можно я ее убью?

Интересно, это у нее похмелье такое странное? Или она уже умерла и у нее все равно похмелье, но неземное?

Обычно как бывает после большого перепою? Открываешь глаза, и только одно в голове пульсирует: «Что ж я вчера не сдох-то?» Или стандартное: «Все, бросаю пить, больше ни капли!»

Ежели вчера вы упились в тряпки и вырубились где-то на подлете, то утро, как правило, наступает позднее и страшное. С сухостью во рту, дикой, в лучшем случае головной, в худшем по всему организму болью и яростным нежеланием жить.

Если учесть, что события прошедшего вечера Элка помнила плохо, то по идее в настоящий момент мучиться от похмелья она должна была самым жутким образом. Но не тут-то было. В организме ощущалась некоторая расслабленность, но если бы не зверский голод, то вообще все было бы прекрасно! Кстати, жрать действительно хотелось до остервенения. Короче, замысловатый какой-то абстинентный синдром. Противоестественный.

— О! Ты смотри! Афродитушка наша глазки открыла! Сволочь ты, Элка. И дура законченная. Бросим мы тебя. Уйдем без шапки в ночь холодную. На-до-е-ла.

У кровати, на которой возлежала похмельная девушка, стоял Женька. Он держал в руке запотевший стакан с апельсиновым соком и разглядывал страдалицу с нескрываемым любопытством.

— Оклемалась, родимая? Пить хочешь? — Он отхлебнул сок из стакана, издевательски глядя на Ёлку.