Сыч — птица ночная

— Ну куда же ты, родненький? — жалобно воскликнул я, с трудом восстанавливая дыхание и шаря вокруг в поисках «АС». Таковой не обнаруживался — видимо, глубоко завяз в снегу, зато я нащупал взглядом валявшийся на дороге автомат убиенного водителя «уазика».

Метнувшись к автомату, я наспех изготовился прямо там, где подобрал его, с превеликим трудом обнаружил в балке силуэт быстро удалявшегося Аюба и, почти не целясь, дал в том направлении четыре короткие очереди, разрабатывая цель «на ощупь». О том, что вспышки при стрельбе из обычного оружия в таких условиях являются прекрасным ориентиром для хорошего стрелка, я в эту минуту не думал — мне нужно было во что бы то ни стало достать этого шустрого парня, пока он не удалился на расстояние, исключающее прицельное ведение огня из автомата.

Аюб тотчас же напомнил, что я имею дело отнюдь не с обычным городским бандитиком, обремененным пальцовкой и золотой цепью толщиной в руку, а с опытным солдатом ЗОНЫ. Едва я успел перекатиться со своей позиции чуть ближе к «КамАЗу», как из балки прилетели три экономные очереди и выбили крошево из земли и снега аккурат в том месте, где я только что лежал! Последняя пуля напоролась на камешек, отрикошетила и ощутимо клюнула в борт «КамАЗа».

— Ой, мамочки, убивают! — мгновенно отреагировали замаринованные в кузове пленницы и хором истошно заорали кто во что горазд.

— Все, красавицы мои, все — больше не буду, — в отчаянии прошептал я, не предпринимая более попыток накрыть огнем удирающего врага. Не хватало еще, чтобы под занавес он подстрелил кого-нибудь из пленниц. — Молчать, я сказал — сейчас вас освободят! — крикнул я и, выждав некоторое время, пошел расшпиливать тент, поглядывая в ту сторону, куда ушел Аюб. Прощай, мое уютное инкогнито, — недолго я тобой развлекался!

— Давай помогу, — выскочил из подоспевшей «Нивы» Поликарпыч, вооруженный автоматом с подствольником. — Это ты стрелял?

— Да мы тут все помаленьку стреляли, — устало пробурчал я, отходя от кузова и давая возможность напарнику поработать. — Тебе бы на пять минут раньше подъехать… Всего-то на пять минут! У тебя «Беломор» с собой?

— А что — что-то не получилось? — Поликарпыч прекратил расстегивать тент, достал «Беломор» и протянул мне папиросу. — У нас неприятности, да?

— Да нет — вроде все получилось. — Я взял папиросу и заметил, что пальцы мои дрожат. — Но неприятности — это сто пудов. И такие большущие, что даже грустно становится. Только не у нас. А лично у меня…

«…Мы вышли из игры, мы смертельно ранены…» — надсадно крякал кто-то над самым ухом. Нет, не над — в самом ухе. Или в ухах — стерео было. Или даже квадро. Если только квадро может быть в отдельно взятом черепе. В общем, как бы ни было, звучало оно отовсюду. Я приподнял голову, желая посмотреть, кто это тут так похабно развлекается. Посмотреть и шваркнуть по репе, а если репа не слишком высоко, то и ногой.

Голова приподниматься не захотела — чуть-чуть оторвалась от подушки и рухнула, доложив сознанию, что она свинцово тяжела и транспортировке не подлежит. Ой, блин — да что же это такое?!

«…По лесам бродят санитары, они нас будут собирать…» — сообщил кто-то препротивным голосишком. Вот так ни хера себе, перспектива! Что за леса? Если площадь растительного массива большая, то ведь могут и не найти. А что за санитары? Хорошо, если молодые, непьяные и энтузиаистичные — в смысле работать еще не надоело. Тогда могут и найти. А если наоборот? В смысле пожилые, датые добре и пофуисты? Нет, так не пойдет! Не хочу я один — в лесу. В таком вот состоянии. Господи, где я? Почему не вижу? Почему не помню?

«…Нас завтра подберут или не найдут совсем…» — подтвердил мои наихудшие опасения с разбегу ворвавшийся в сознание козлячий баритон. Он, сволочь, в засаде сидел и ждал, когда я отвлекусь! Значит, завтра… Черт, почему так долго? А если не найдут совсем? За что?! Почему так — со мной? Черт, обидно — слезы к горлу комом подступают…

«…Твой и мой фотопортрет спрячут в хрестоматии…» — неожиданно пообещал карауливший где-то рядом тот же козлячий баритон. Вот так здрасьте! На мировую, что ли, пошел? На кой черт мне ваша хрестоматия? И кто это такого отъявленного мерзавца, как я, поместит в хрестоматию? Кто?

«…Мафия!!!» — злорадно рявкнул козлячий — и замолк, гад. Тут я понял, кто это: справа от меня открылось вдруг зарешеченное окно. Так вот, к этому окну снаружи прилип здоровенный толстый червяк размером с хорошего аллигатора. Расплющил свою безобразную аморфную харю о стекло и с любопытством наблюдает за мной. И зубы у него — как будто железные, слегка ржавые. Откуда у червяка зубы? Аномалий. Может, тут радиоактивный фон выше нормы? Так-так… Секунду… Нет-нет, это не ржавчина! Это бурые разводы от засохшей крови. И не просто любопытствует червяк, а давит харей, хочет сломать стекло и просочиться через решетки в комнату, чтобы присосаться ко мне и пить мою жизненную энергию капля по капле. И ясно уже, что это за червяк такой. Это совокупный астрал убиенных мною в разное время ратных челове-ков — и тех, что УАЕД, и тех, которые ЦН. СМЕРТЬ интернациональна, за своим порогом она лишает свои жертвы всех этнических и религиозных отличий и объединяет по принадлежности к определенному контуру, который наибольшим образом принял участие в умерщвлении их…

Червяк надавил сильнее. Стекло беззвучно распалось на тысячи мельчайших осколков. Червячья харя не смогла протиснуться между металлическими прутьями и стала напористо двигать эту решетку ко мне. Решетка росла по мере приближения, червяк тоже увеличивался в размерах, он надсадно сопел, кровожадно причмокивая толстыми губами, он смотрел на меня затуманившимся жадным взором. Я хотел крикнуть от ужаса и не мог — губы не слушались. Напрягшись изо всех сил, я попытался вскочить…

И очнулся. Действительность была не намного лучше обморочного морока, коль скоро именно так можно было обозвать мое предыдущее состояние. Червяк, слава богу, отсутствовал. Никто не орал надсадно, обещая хрестоматийные похождения и нескорое прибытие санитаров.

В остальном все было примерно так же, как в мороке. Я лежал на узкой кровати, под тоненькой простыней; был гол и потен страшно. Кровать стояла в просторной комнате, которая была разделена надвое толстой решеткой от пола до потолка. В решетке — узкая дверь, запертая снаружи на массивный замок. С торца кровати зияла стандартная чаша «Генуя», плавно переходившая в водопроводный кран без раковины. В той половине комнаты, которая была свободна от моего присутствия, имелись два окна и дверь. На окнах — также решетки, толщиной в палец, а дверь, судя по всему, цельнометаллическая. И — круглый «глазок». Как непременный атрибут любого узилища.