Сыч — птица ночная

Так вот, на следующий день после акции в Сухой Балке я решил отправиться к Элен. Тот факт, что я внезапно исчез из жизни своей дамы чуть более года назад и за это время ни разу не напомнил о себе, меня, конечно, несколько смущал и являлся достаточной причиной, чтобы отказаться от визита. Но, учитывая своеобразный характер Элен и в особенности полагаясь на ту самую присущую ей шпиономанию, я надеялся выкрутиться.

Поводом для визита Элен послужили пресловутые дискеты, которые нужно было вечером отдавать господину Попцову. Я был уверен, что там нет ничего хорошего, но на всякий случай решил проверить. А то случается так, что отдашь вроде бы ненужную вещицу другому, а потом выясняется, что эта вещица вполне могла бы пригодиться тебе самому. И злоба лютая точит хрупкую душу, подрывает нервную систему: зачем отдал, блин?! Пусть бы себе лежало — есть ведь не просит.

Зная, что Элен не работает и в утренние часы, как правило, занята физической подготовкой, я собирался заскочить на пять минут, проверить дискеты на ее компьютере и тут же откланяться. Вот такой был повод.

А вообще, если без повода: я просто соскучился. Где-то неподалеку была женщина, которая целый год мне принадлежала (вернее будет сказать — безраздельно мною обладала: целый год я не знал других дам, кроме Элен, а вот за нее поручиться не могу — тонкая штучка!) и являлась составной частью моего бытия. Я даже любил ее по-своему, я их всех люблю, с кем когда-то был, и помню вечно, потому что все они отдавали мне часть себя, фрагмент своей души, а такое забыть нельзя, это было бы просто черной неблагодарностью и подлостью.

Так вот, горячка охотничьего азарта прошла, мне необходимо было отправляться по делам в Ростов, и я решил, что не имею права уехать, обделив вниманием столь внезапно покинутую мной даму. Пора было объявить, что я жив-здоров и пропал из ее жизни не по собственной прихоти, а под давлением тяжких обстоятельств.

В одиннадцатом часу утра я беспрепятственно вошел через хилую калитку во двор усадьбы профессора Вовсителье (фамилия мужа Элен), которая на европейский манер была обнесена декоративным штакетником, едва доходившим взрослому мужчине до пупка. Постояв с минуту, я зарегистрировал явное наличие характерных признаков собачачьего отсутствия (ранее Элен собаку не держала, но за год могло многое измениться) и, обойдя дом по периметру, приблизился к распахнутому окну с противоположной стороны.

Элен была по-прежнему верна своим привычкам. Эта взбалмошная светская тигрица заслуживала самого искреннего восхищения за фанатичное пристрастие к постоянному физическому совершенству. Она любила свое красивое сильное тело и вкладывала в него бездну труда.

«Базовый капитал женщины — ее тело, — как-то высказалась Элен под настроение, когда я в очередной раз после интенсивного общения восхитился ее точеной ножкой, весьма гармонично покоившейся на моем плече. — Этот капитал мало поместить в надежный банк. Нужно постоянно из кожи вон лезть, чтобы он не лежал мертвым грузом, а давал хорошие проценты…»

Из распахнутого окна на улицу плескало заводным рэпом и пряным ароматом разгоряченного женского тела. Хищно втянув ноздрями воздух, я плотоядно рыкнул и, подтянувшись, по-кошачьи запрыгнул в комнату.

Красавица моя скакала на «мощном наезднике». Сия штуковина была нововведением — год назад в этой комнате, переоборудованной под домашний спортзал, ее не было. Все остальное сохранилось в первозданном виде: шведская стенка, зеркало во всю стену, кожаный мат в углу, беговая дорожка, тренажер для гребли, разнокалиберные железяки и другие безделушки, радующие женское сердце.

«Наездник» располагался кормой к окну. Когда я оказался в комнате, Элен не сразу заметила меня и продолжала упорно мчаться навстречу вечной молодости, глядя в левый угол, где в «Супертринитроне» моторно скакали юные афро-американские пиплы, разодетые в какую-то невообразимую клетчатую рванину.

— Господи, какая прелесть! — не удержавшись, воскликнул я, невольно залюбовавшись выверенными до миллиметра движениями великолепного тела, блестевшего от обильной испарины и прикрытого всего лишь двумя шелковыми лоскутками экономного купальника. — И где это я раньше был, остолоп?!

— Ага! — обрадованно воскликнула Элен, повернув к мне голову, но не переставая ритмично двигаться. — Это ты. Ну-ну… Сядь в угол — с улицы могут увидеть. Подожди — я скоро.

Я обескураженно пожал плечами и сел как велели. В угол. А то, знаете ли, могут увидеть. Вот так здрасьте! Словно вышел на пару часов и приперся обратно не вовремя, не мог, дубина, дождаться окончания тренировки. В этом она вся. Ну, ничего — подождем.

Качнувшись еще раз двадцать, Элен спрыгнула с наездника и упорхнула в душ. Я было дернулся вслед, но передумал: неуверенно чувствовал себя после долгой разлуки. Как хищник, возвернувшийся после длительного кочевья на прежнее место обитания и не успевший толком понять — по-прежнему он здесь хозяин или за время его отсутствия тут завелся другой мохнатый зверь, такой же могучий и сильный. Может, зря пришел? Зная Элен, можно предположить, что она давно вычеркнула меня из своей жизни и нашла себе новую игрушку с псевдошпионским подтекстом…

Минуты через три плохо вытертая хозяйка дома, облаченная в банное полотенце, обернутое вокруг бедер, ворвалась в комнату. С ходу захлопнула окно, опустила шторы и, прыгнув мне на колени, отшвырнула полотенце.

— А ну-ка задай жару этой негоднице! — возбужденно сверкая глазами, промурлыкала Элен, звонко хлопнув себя ладошкой по налитой розовым румянцем попе и тут же, без перехода, принялась расстегивать мои штаны.

Ну что было делать? Когда вот так, без обиняков, приглашают к плотному общению, пытаться выяснять, как тут без тебя обходились в течение года, просто неприлично. Тут нужно вести себя как-то иначе.

И я не стал ничего выяснять, а сразу бросился на приступ, поскольку мгновенно потерял голову, заполучив в объятия это розовое влажное чудо с восхитительными упругими линиями и прочими прелестями, положенными по штату каждой обольстительнице.