Мифы и легенды народов мира. Том 9. Народы России

Эпанай объявил старику, что он сегодня женится на его дочери. Перепуганную девушку отослали в амбар, чтобы она там принарядилась к свадьбе, хозяйке велели нести из погреба угощение, а сами разбойники достали с печи бочонок с медовщиной, выпили, загорланили песню:

Но Акрей ухитрился увести со двора тайком дочь и жену.

Когда Эпанай обнаружил, что хозяина нет в избе, сразу побежал в амбар, а там — пусто. Тут–то он смекнул, что провел его старик. В гневе взмахнул он саблей и закричал:

— Догнать! Зарубить их всех!

И в этот миг дрогнула изба, закачались стены, затрещал потолок. Провалился дом вниз, под землю, хлынули струи холодной воды. Разбойники, воя от ужаса, копошатся кучей, давят друг друга, но ни одному не удалось выбраться.

Прибежал народ со всей деревни к избе Акрея, а на том месте, где только что стояли изба с сенями, амбар и сарай, теперь виднелась большая яма, и в яме зловеще плескалась невесть откуда прибывающая вода.

Так на месте былой усадьбы Акрея появилось большое озеро.

Долго еще старики, пугая легковерных, говорили, что иногда осенними ночами со дна озера слышатся топот ног и заунывный вой, — это, дескать, пляшут и поют люди Эпаная, злые дела которых земля не стерпела и расступилась, чтобы покарать их за все содеянное…

ДА БУДЕТ С ВАМИ ПЭРКЕ!

Загадывая об урожае, марийцы говорят: «Хорошо бы и нынче быть нам с пэрке…

Когда сосед заходит к соседу и застает его за едой, то приветствует хозяина словами: «Да будет с вами пэрке!»

Народ издавна считает, что пэрке посещает только хлебосольного, трудолюбивого хозяина.

Рассказывают, что в старину в одной деревне жил богатый мариец по имени Саран. Был он очень жаден и скуп. Амбары и погреба у него ломились от припасов, на гумне стояли скирды немолоченного хлеба. Так долго стояли, что на них успевали вырасти березки.

Но никто не помнил, чтобы Саран когда–нибудь с кем–нибудь поделился хлебом. Бывало, Саран обедает, а в это время заходит к нему сосед. Услышит богач скрип ворот и всю еду скорее прятать: одно в печь, другое в угол, и через минуту на столе хоть шаром покати. Сосед в избу, а Саран говорит ему, вздыхая:

— Ох, не вовремя ты зашел, соседушка. Маленько опоздал, мы только что отобедали и котел вымыли… Уж прямо не знаю, чем бы тебя угостить…

Но соседу давно известна скупость Сарана, он только рукой махнет:

— Не беспокойся, дядя Саран, я сыт по горло, так плотно пообедал, что, пожалуй, неделю есть не захочу.

— Ну ладно, — говорит Саран, — а то я уж хотел было тебя угостить…

Уйдет сосед — Саран снова тащит на стол еду. Сам Саран в поле не работал. На него дни и ночи работали батраки… А кормил их Саран впроголодь: даст кусочек черствого хлеба и при этом еще оговорит:

— Дармоеды все, только объедают меня… Как бы хорошо было, если б никого не надо было кормить…

Прослышал про Сарана бог достатка Пэрке.

И вот однажды в жаркий летний день в избу к Сарану постучался старик нищий.

Саран в это время как раз обедал.

Нищий был стар, слаб. Жена Сарана пожалела его и, когда муж отвернулся, тайком подала ему корку хлеба.

Но Саран все–таки углядел, коршуном набросился на старика, вырвал у него из рук эту корку:

— Всем подавать — сами по миру пойдем! Чем бродяге, лучше своей свинье скормить!

Старик посмотрел на богача и спрашивает:

— Хочешь, я сделаю так, что никто никогда не будет у тебя просить хлеба?

Обрадовался Саран:

— Хочу! хочу! Небось свой–то хлеб всегда жалко давать людям.

— Возьми лук со стрелой, выйди во двор и пусти стрелу в сторону своего гумна, — говорит старик. — Если сделаешь так, то тебе никого никогда не придется больше угощать.

Саран схватил лук со стрелой и, даже забыв надеть шапочку, выскочил во двор.

Натянул тетиву и пустил стрелу в сторону гумна, где, словно избы, возвышались скирды необмолоченного хлеба.

Упала стрела посреди гумна, и в тот же миг крытое гумно и все скирды вспыхнули жарким пламенем.

А старик нищий говорит:

— Теперь исполнилось твое желание, жадная душа. Никто больше не придет к тебе просить хлеба. Это я, Пэрке, тебе говорю.

Так сказал старик и исчез, как будто сквозь землю провалился.

Понял тогда скупец Саран, что он обидел самого Парке, дающего людям достаток за труд и хлебосольство.

Дотла сгорели и гумно, и все скирды. Никто из односельчан не прибежал тушить пожар. Сгорел и дом Сарана, и двор.

Остался жадный Саран нищим, теперь он сам пошел по миру просить у людей хлеба.

Сейчас уже никто не верит в старика Пэрке; слово «пэрке» теперь обозначает просто «урожай, обилие».

НЕПОБЕЖДЕННАЯ ВЕТЛУГА

Это случилось в те далекие годы, когда в наши края вторглись дикие орды хана Батыя–Глухой, темной ночью враги налетели на одну спавшую мирным сном марийскую деревню.

Громкие воинственные крики и звон оружия наполняли улицы. Разбуженные люди выбегали из домов и в страхе смотрели на озаренное багровым пламенем небо. Яркие языки огня лизали небо и, извиваясь, стохвостой змеей ползли по деревне — это враги подожгли крайние избы…

С диким гиканьем врывались в избы воины–нукеры в пестрых шароварах и косматых шапках, жадно набивали грабленым добром свои большие мешки, недрогнувшей рукой убивали малых и седых стариков.

Рыдания и стоны, звон железа и гневные проклятия слышались по всей деревне.

Но никто не поднял против врагов ни меча, ни лука, не было в деревне людей, способных носить ратное оружие. Сильные мужчины, подобные дубам, и парни, смелые, как соколы, ушли на смертельную битву с врагами. Далеко–далеко, к голубым водам реки Волги, улетели могучие орлы. Среди приволжских холмов стали они заставой, ожидая вражеское войско, а в деревне остались лишь их седые отцы и матери, милые жены и невесты да дети, похожие на нежные лесные цветы.

Без крепкой защиты они были обречены на смерть или рабство.

Опьяненная кровью и легкой добычей, бесчинствовала и радовалась вражья орда. И вдруг в дверях одной избы вражеских воинов встретила блеснувшая, как молния, сабля. Нукеры отступили.

— Воин!

— Ай, яман! Ай, беда!

— Батыр! Богатырь!

Ханские нукеры настороженными взглядами следили за каждым движением молодого воина, преградившего им путь в избу, и оглядывались друг на друга: кто отважный, кто осмелится первым вступить в схватку со смельчаком?

Черные, горящие огнем ненависти глаза отважного воина в упор смотрели на чужеземцев. Ни один взмах его сабли не был напрасен: он сразил уже восемь нукеров.

Враги грозили ему издали, злобно ругались, но ни один из них не решался приблизиться.

Пухлолицый, с отвислым подбородком военачальник — менгечи мурза Церелен — с высокого белого аргамака следил за происходящим. Его косые щелки–глаза замутились от гнева, он до крови искусал свои губы.

— Воины, вы забыли, что вы потомки волков? Вы забыли повеления великого джасака?

Менгече говорил еще что–то, но его слова потонули в криках нукеров и в многоголосом шуме хангулов.

Нукеры бросились на приступ и снова, словно опаленные огнем, отпрянули назад.

Молодой воин по–прежнему твердо стоял на своем месте, как будто он был вытесан из того же крепкого дуба, что и стены дома.

Тогда нукеры достали из налучей луки и осыпали воина стрелами. Менгечи наблюдал за неравным поединком, готовый в любую минуту соскочить с коня и наступить ногой в узорном сапоге на грудь поверженного врага.