Один

– Уж не влюбилась ли? – покачал головой Аксель, припомнив, как женщина покраснела, снизу вверх глядя на лесоруба.

Это были ненужные отношения и ненужная ему женщина. Впрочем, к женщинам у Акселя отношения были особые. Не рассчитывая на благосклонность местных красоток – да и впрямь, что он мог бы предложить девушке, кроме пары рук? – Аксель относился к другой половине человечества с настороженным любопытством. Его и тянула к этому миру, где женщины умудрялись путать самые простые вещи и поднимать шум из-за нелепицы. И в то же время он брезговал этими неугомонными существами, которые никогда не бывали сами по себе, а всегда стайкой или гомонливой толпой, отправляясь ли к реке с бельем или в лес.

Майя же даже подруг не имела. Временами Акселю казалось, он сходит с ума. Если со всеми другими обитателями владений у дровосека разговор был короткий: Аксель всегда мог заменить одного на другого, подправить характер, заставить слушаться, то Майя жила своей жизнью, и ее поступки никак не зависели от желаний Акселя. Он даже мог бы поклясться, что временами в игре теней или причудливом переплетении веток видел то девичью кисть, потянувшуюся за едва распустившимся цветком, то светлое на фоне темной древесной коры лицо девушки, обрамленное светло-зелеными волосами, легкими, невесомыми. Но стоило обернуться и поглядеть в упор туда, где только что мелькнул силуэт лесной феи, по-прежнему шелест листвы, прежний равнодушный и неизменный мир.

Игра в прятки становилась наваждением: Аксель часами сидел неподвижно, отложив топор, выжидая, когда Майя забудется и неосторожно выглянет из-за ствола. Он, даже если бы и хотел, уже не смог бы признаться, что Майя – и впрямь мираж, его собственная выдумка. Мир, не терпящий, как известно, пустот, мы сами населяем собственными иллюзиями.

Теперь, правда, все реже, возвращаясь в деревню, Аксель вел бесконечный разговор с Майей – собственной выдумкой и причудой.

– А наш-то Аксель малость того… – провожали односельчане высокую сутулую фигуру, шагавшую без дороги и что-то бормотавшую, размахивая руками.

Иные жалели:

– Да и как человек может не одичать, неделями ни с кем словом не перемолвившись?

Аксель и впрямь вскоре соорудил в лесу себе шалаш, куда бросил охапку сухой травы и котелок для варева, да и позабыл, что Теперь это – его жилье, часами блуждая по лесу. Как-то, когда юноша отлучился в деревню, Майя покинула поляну среди тополей. И сколько не звал, не окликал Аксель, фея не откликалась, ничем не выдавая своего присутствия.

Пожалела Эмма, разыскав заросшего, с воспаленными бессонницей веками, Акселя среди зарослей:

– Послушай! – ухватила сумрачно глянувшего на незваную гостью юношу за рукав: – Видно, от судьбы не уйдешь, хотя я честно пыталась выполнить просьбу твоей покойной матушки.

Аксель, рванувшись было, при воспоминании о матери приостановился. С каждым, словом Эммы веселел. Взгляд прояснился.

Эмма жалостливо качала головой, но рассказала, что знала.

– Старые люди уже не помнят, а молодым до того нет и дела, – начала Эмма, – а только мир не всегда был таким, какой ты привык видеть.

Аксель на миг прикрыл глаза. Слова женщины согласно вливались в поток его мыслей, упорядочивая то, что обрывками казалось знакомым и раньше. И Аксель вдруг очутился на морском побережье, где не было ничего, кроме двух бескрайних стихий: земли и воды. Ни тепла человеческого дыхания, ни привычных понятий. Мир представлял собой голый струганный стол, новенький, еще пахнущий свежей стружкой, но совершенно бесполезный, потому что в этом странном мире не было никого, кому бы он мог пригодиться.

И все же Аксель припомнил это место. Он бросил взгляд на море через плечо и побрел прочь, увязая в песке. За ним, оставляя на девственной глади безобразные вмятины, тянулась цепочка следов. Постепенно песок сменился каменистой землей, ровная твердь вздыбилась гранитными валунами. Аксель сбивал ноги о каменную реку, текущую среди ущелья. Почему-то он знал, что следует идти вперед, словно изнутри звало и подталкивало нечто, что люди обычно зовут зовом души.

Вдали прогрохотало. Гул близился, угрожающе громыхал эхом. Вниз с горного склона посыпались мелкие камешки, песок. Аксель едва успел отскочить и вжаться спиной в нависшую над рекой камней скалу, как на землю обрушился камнепад. Огромные камни текли лавиной, громоздясь друг на друга, раскалываясь. Видение продолжалось с минуту. Потом стихло. Аксель откашлялся от каменной пыли, отряхнул крошево с одежды. Ползком двинулся дальше.

– Ну, пожалуй, ты зашел слишком далеко! Аксель не мог бы сказать, услышал ли он голос, или это просто последние попытки человеческой сути удержать его в прошлом. Этот новый, невесть откуда взявшийся мир Акселю нравился именно тем, что тут нет и быть не могло иных живых существ, кроме его.

– Вот это самомнение! – ехидно восхитился тот же голос.

Пришлось признать действительность, хотя, сколько не вглядывался юноша в горизонты, везде лишь горные пики с голубыми проемами неба и его путь через камни.

– Кто ты? – крикнул Аксель.

От долгого молчания звук неприятно царапнул горло. Юноша поморщился – он ухнул в новые ощущения, как в воду в жару, но снова оказался обманут.

Уходя – уходи, но Аксель стоял на пяточке горного плато, внизу под ним клубами дымящейся мокрой листвы – облака. Узенькая полоска снега, зацепившаяся о приподнятые края каменной чаши, на днище которой Аксель казался блохой на снегу.

– Бедный маленький Аксель, – продолжал грохотать тот же голос, – не успел ты придумать себе собственный мир, как оказалось, что ты всего лишь козявка, захлебнувшаяся в чашке с мукой.

И длинная белая скала, смутно знакомая, нависла над горным ущельем. На конце скалы поблескивал округлый ноготь, и немыслимый палец сдернул Акселя, словно песчинку. У лесоруба закружилась от высоты голова, а палец, перенеся юношу на побережье, с которого начинался его странный путь, опустил его на песок, стараясь чуть приспускаться.

Акселю же казалось, что земля стремительно несется навстречу.

– Не знаю, кто так задумал, – голос, удаляясь, распался на слова без эха, – но мне, видно, не раз придется оттаскивать своих детей от края пропасти, в которую вы норовите отправиться!

– Но кто же ты? – не удержавшись на ногах от ветра, поднятого хохотом темнеющей на горизонте массы, Аксель растянулся, судорожно пытаясь удержаться за мокрый песок.

– Почему бы тебе, – не отвечал на вопрос голос: слишком тщедушен и мал был вопрошающий. – Почему бы, как прочим, не жениться, не расплодить детей? Оставь мечтания асам – они не обременены заботами. А ты, созданный из земли, земле и принадлежишь. Что же ты беспокоишь меня, требуя невозможного?

– Да кто хоть о маковом зернышке у тебя попросил?! – Аксель, подтянувшись на сжатых кулаках, приподнялся. Ураганный ветер слов хлестал в лицо, от голоса неизвестного где-то ухнула и разбилась снежная лавина.

– Вы не просите – вы берете! – возразил незримый.

Хеймдаллю, чьи владения – горы, выше божественных гор, всегда было жаль людей, как любому отцу жаль неудачного ребенка.

Он, невидимый, часто проходил над облаками, глядя на Миргард. Земли людей с каждым веком обихаживались, разрастались с каждым новым поколением владения его творений. Люди научились строить укрытия от холода и неприятеля. Постигали красоту, учились быть мудрыми. Но никогда, ни разу Хеймдаллю не встретился человек, могший сказать: «Да, я счастлив и мне хорошо уже оттого, что я есть, живу и дышу». Когда светлейший ас породил обитателей серединного мира, он думал о том, каким благом покажется людям дарованная жизнь, но никто еще не сказал спасибо.

А теперь отчаяние привело во владения бога богов юношу, потерявшего неживущую. Хеймдалль заглянул в душу Акселя и отшатнулся: такой бездной, тоской, такой чернотой дохнуло на светлейшего аса.

«Знай только я, что существует такая боль…» – прошептал ас, отступая. Теперь он понял причину вечной неутоленности его детей и этот ветер, что гонит людей с места на место.