Тирант Белый

Произнося сии речи, Тирант начал снимать с Принцессы платье, расшнуровывать ей юбку и бессчетное количество раз целовать ее, приговаривая:

Когда будем мы в постели, час покажется мне целым годом. Господь ниспослал мне такое счастье, что я боюсь потерять его.

Услада-Моей-Жизни тут сказала:

Ах, сеньор, зачем вам дожидаться, когда вы уляжетесь в постель? Начните сейчас, не снимая с Принцессы всей одежды, дабы больше иметь вам доказательств вашей битвы. Мы же закроем глаза и скажем, что ничего не видели. А то неровен час наступит утро, покуда ее высочество разденется. А вам Господь пошлет потом наказание за ваше непокорство любви. Не дай Боже, упустите вы такой случай или вдруг что непредвиденное стрясется, станете потом жалеть! А Господь наш, зная, какой вы искушенный любовник, не захочет больше предлагать вам ни столь лакомого кусочка, ни чего-либо вообще. А ведь вряд ли найдется во всем мире человек, который бы не расстроился из-за этого, знай он даже, что может сим кусочком подавиться.

Замолчи, нечестивица! — воскликнула Принцесса. — Вот уж не думала я, что ты такая жестокая! До сих пор почитала я тебя за мать или сестру свою, а теперь вижу, что ты хуже мачехи, раз даешь такие негодные советы во вред мне.

В это мгновение Тирант наконец расшнуровал юбку и, взяв Принцессу на руки, отнес ее в постель. Тут она увидела, что деваться ей некуда, ибо Тирант, раздевшись, лег рядом с ней и пустил в ход свое артиллерийское орудие, чтобы проникнуть в замок. Поняв, что с помощью боевых доспехов ей не защититься, решила она пустить в ход оружие женское, рассчитывая благодаря ему сдержать натиск противника, и, проливая горькие слезы, стала говорить следующее.

Глава 281

О том, как стенала Принцесса, находясь в объятиях Тиранта.

Дрожащей рукой утру я свои горькие слезы, прежде чем заговорю с тобой. О, сколь жалобные речи обращала я к тебе, но ты не соблаговолил внять им! Пусть пробудят в тебе жалость мое заблуждение и мой стыд за бесконечную вину, а иначе ты сам потеряешь великую мою любовь к тебе, возжелав злоупотребить своей полной властью надо мной, и обременишь мою душу нестерпимым гневом. Сильно обидишь ты меня тогда, и могу сказать тебе наверняка: до того уменьшится моя любовь к тебе, что будешь ты изумлен не меньше, чем Люцифер, когда падал с небесного трона. Не хотела бы я, чтобы совершил ты столь ужасную ошибку. И не хотела бы также, чтобы пришлось мне подумать, будто ты свое наслаждение ставишь превыше моего счастья и моей чести. Однако я всегда останусь тебе послушна, и ты сможешь делать со мной все, что пожелаешь. Я снесу это, глубоко страдая, потому что увижу, как ничтожна твоя любовь. Но да не будет воли Божьей на то, чтобы так мало обреталось ее у французов и у тех, кто принадлежит Бретонскому дому! Тирант, воззри мысленно на те несчастья, которые тебя могут ожидать! Приди в себя и услышь в себе глас разума, оставь и умерь свои алчные желания, обрати свои неумеренные устремления на другие дела, разберись в своих мыслях и воспротивься похотливым страстям. Ведь законы любви превосходят все прочие, и сильнее они законов не только дружбы, но и божеских (ибо так назвать можно узы между женой и мужем). Так не гневи же меня и не заставляй ненавидеть тебя, сеньор Тирант, ибо величайшая добродетель — устоять против дурных соблазнов наслаждения.

Таким и подобным образом причитала Принцесса, проливая потоки слез. Увидев их и услышав жалобные речи своей госпожи, в коих было столько любви к нему, решил Тирант на сей раз доставить ей радость и исполнить ее волю. Тем не менее всю эту ночь влюбленные почти не спали, но предавались играм и утехам то в изголовье кровати, то в изножье, осыпая друг друга ласками и испытывая великое удовольствие. Когда уже почти рассвело и слуги во дворце стали вставать, Принцесса сказала:

Как бы я была рада, если бы день не наступил так быстро, как хотела бы, чтобы наслаждение сие длилось год и никогда не кончалось. Вставай, Тирант, вставай, властитель Греческой империи. Ведь завтра или когда только захочешь, сможешь ты сюда вернуться.

Тирант, сильно расстроенный, встал и сказал:

Мне приятно исполнять ваши приказы, но боюсь, никогда не исполнится мое желание, и сие повергает меня в сомнения и страх.

Дабы никто его не услышал и не увидел, он в сильной тревоге покинул Принцессу, которая при расставании наградила его бессчетными поцелуями. Услада-Моей-Жизни исстрадалась донельзя, ожидая, когда Тирант уйдет. Наконец Принцесса послала за ней и приказала позвать также девицу де Монблан. Когда они появились, Услада-Моей-Жизни воскликнула (потому как обе доподлинно знали, что было между Принцессой и Тирантом):

Опять все не слава Богу! Ваше высочество развлекается, сеньор Тирант услаждается, а спросят за это с меня! Потому-то тем более мне обидно, что ничего так и не произошло, и кажется мне, я сейчас разорвусь от бешенства. Подайте мне сюда этого немощного и беспомощного рыцаря, и услышите, что я ему скажу! Что никогда больше я пальцем не пошевелю ради него, но, наоборот, буду делать назло ему все, что в моих силах.

Клянусь Богом, — сказала девица де Монблан, — Тирант поступил весьма достойно, как и подобает такому отважному и куртуазному рыцарю, как он, ибо предпочел скорее пожертвовать своим наслаждением, нежели обидеть мою госпожу.

Об этом они беседовали некоторое время, покуда совсем не рассвело и Император не послал сообщить Императрице и Принцессе, чтобы они, вместе со всеми дамами, нарядились и явились на праздник, который был устроен в честь Тиранта. Так же послал он за всеми городскими рыцарями и дамами, прося их прибыть во дворец. Одному Богу известно, как хотела бы Принцесса всласть выспаться и не покидать своей спальни. Но из любви к Тиранту, а также чтобы не портить праздник, поднялась она с постели, красиво оделась и, сопровождаемая дамами, вышла в парадную залу, где пребывал Император вместе со всеми знатными сеньорами, рыцарями и дамами Константинополя. Выстроившись в должном порядке, направились они по городу. Впереди сей процессии несли двести семьдесят два знамени. И так, строгим чередом, прошествовали все до самой церкви.

Тирант подошел к Принцессе, и она его встретила с любезной улыбкой, желая высказать ему, как она довольна, но смогла произнести лишь одно:

Тирант, ты мой господин и волен распоряжаться всем, что у меня есть.

Началась торжественная месса. В то время как кропили святой водой, водружено было одно знамя. После проповеди — второе, и затем после каждого псалма или антифона^[580] водружали по знамени. В конце мессы у алтаря стояли все знамена. Тирант же не занял ни своего обычного места, ни места подле Императора, а вошел в один из приделов с молитвенником в руках. Оттуда ему было хорошо видно Принцессу. По правде говоря, немного молитв прочел Тирант во время сей мессы. Сколько прочла их Принцесса, я не могу вам сказать, но, покуда продолжалась священная служба, она не спускала глаз с Тиранта, так что все вокруг заметили это.

После того как отслужили мессу и установили знамена в храме, все вышли из него. На дворцовой площади дома снизу доверху были украшены красным сукном, а сама площадь уставлена накрытыми для пиршества столами. Так приказал великодушный сеньор, исполненный всех добродетелей, желавший проявить заботу обо всех рыцарях, достойных почитания: так, по обыкновению щедро, награждал он всех и имуществом, и всяческими почестями за доблестные труды. И повелел сей великодушный сеньор, чтобы длились празднества восемь дней в городе Константинополе, чтобы все восемь дней приходили к трапезе все те в городе, кто хочет. Но злая фортуна, врагиня всякого блага, воспротивилась его желанию и не позволила празднествам продлиться все восемь дней.

После того, как Император и все остальные отобедали, на площади были устроены веселые танцы. Во время сих танцев Принцесса поднялась в свои дворцовые покои, чтобы сменить платье, и приказала закрыть дверь. Раздевшись до нижней юбки, она в сопровождении двух девиц поднялась в казначейскую башню, набрала с их помощью корзину дукатов и приказала Усладе-Моей-Жизни, чтобы та велела отнести ее в покои Тиранта. Переодевшись, Принцесса вернулась на площадь и подошла к Императору и к Тиранту, который стоял рядом. Она сказала ему на ухо, так чтобы Император не слышал: