Тирант Белый

Египет согласился и именем своего господина провел в лагерь старшего герольда.

Когда они добрались до лагеря арабов, то все встретили Египта с большими почестями. Герольд Тиранта сказал султану, что хочет поговорить с Его Величеством в присутствии королей и всех прочих сеньоров, которые имелись в его войске. Султан тут же приказал заиграть в трубы, и его сеньоры собрались там, где он находился. Когда сошлись все, султан сказал герольду:

Теперь ты можешь спокойно передать все то, что приказал тебе твой господин.

Тогда герольд заговорил:

Маршал Греческой империи, достославный посланник Его Величества Императора, моими устами возвещает и сообщает вам, дабы вы знали военные обычаи и опыт, которые пристали королям, императорам и им подобным: правила благородного поведения в бою требуют, чтобы не несли боевого знамени ни вы, ни кто-нибудь из ваших, ибо вы, так же, как и присутствующие короли, проиграли два сражения и потеряли знамена. (Штандарты вам нести можно, но знамена — нет.) И этого он требует от вас по праву рыцарства и законов войны. А если вы не сделаете так, то он будет обращаться с вами по праву победителя, как с побежденными, иначе говоря: прикажет изобразить вас на щите со всеми вашими титулами и регалиями, привязать этот щит к хвосту лошади и протащить его по всему своему лагерю, а затем — по всем городам, где он будет проходить. И дабы сей позор и бесчестье не коснулись ни вас, ни ваших людей, он требует от вас поклясться в моем присутствии, что вы не поднимете знамен.

Будь проклят тот, кто это выдумал! — воскликнул султан. — Но раз военные законы того требуют, я согласен.

И он немедленно приказал сложить свое знамя и знамена всех своих подчиненных, оставив одни штандарты. Затем герольд Тиранта повернулся к королю Египетскому и сказал ему:

Сеньор, наш Маршал ответил на твой вызов и просит тебя сообщить ему, как ты будешь одет в день битвы, чтобы в толпе сражающихся он смог узнать тебя и вступить в бой с тобой.

Друг мой, — ответил король, — передай ему от моего имени, что я с большим удовольствием сражался бы с ним один на один. Я желал бы, высказав обвинения в присутствии судей, вступить в поединок, дабы доказать свою правоту. И коли ему не угодно извиниться за совершенные им недостойные поступки, в которых я его уличил, я уважу его просьбу. Скажи ему, что я буду одет в алую тунику, принадлежавшую даме, которой я служу; на шлеме у меня будет золотой орел, а поверх него — маленький штандарт с изображением вышеназванной прекрасной сеньоры. И если Тирант меня узнает или я его увижу, то я исполню все, о чем обещал ему в послании, и убью его своими собственными руками.

Герольд вернулся к Тиранту и дословно передал ему то, что было сказано маврами. Турки же, в ожидании битвы, приготовили свой лагерь к бою.

На следующий день после возвращения герольда герцог Македонский, завидуя славе Тиранта, решил сказать ему в присутствии всех следующее:

Поскольку вы живете не по правилам рыцарства и не признаете никаких законов, вам следовало бы, Тирант, перенять мавританский обычай, принятый у еретиков: когда не хватает им разумных доводов, чтобы защитить свое вредоносное учение, они, по великому заблуждению, защищают его с мечом в руке. Вы хотите дать сражение столь огромному количеству турецких воинов, какое собралось на восточном побережье! Да их хватило бы, чтобы победить всех желающих вступить в бой на земле. И вы еще притворяетесь доблестным маршалом! Как же удается вам слыть таковым? За что только почитают вас отважным и воздают вам почести, если вы лишь обманываете и лицемерите? Но допросите вашу совесть — ей-то известна истина! — и вы убедитесь, в каком жалком положении вы оказались. Любовь к жизни или боязнь смерти затмевают ваш разум и чувства до такой степени? Желание ли жить или страх умереть начисто лишают вас понятия о том, какую ошибку вы совершаете, когда намереваетесь вступить в бой с турками — на который мы не согласимся ни за что — и хотите заложить наши жизни ради карточной игры, надеясь вытащить козырной туз? Теперь нам ясно, как мало вы дорожите нами. И вы желаете своей властью дать туркам сражение, в коем нынче нет ни малейшей необходимости! Ежели мы его проиграем, то всех нас убьют и уничтожат, но вас совсем не волнует, что будет с нами. Для вас в мире всегда найдется место, и вы не останетесь не у дел: ведь вы можете управлять и шайкой разбойников! Но горе нам, уроженцам сей земли, тем, у кого здесь имеются жены и дочери! Неужели все, что у нас есть, мы принуждены отдать в руки чужеземца, чей род никому не известен? Скажите- ка мне, о чем вы договорились с султаном и иже с ним, будто бы выказывая намерение вступить в смертельный бой с королем Египетским, а на самом изо всех сил стараясь обмануть нас и выдать туркам? Скажите, сколько вам за это заплатили? Не окажетесь ли вы еще одним Иудой, который продал Христа за тридцать сребреников? Ведь и вы нас продаете. Уж не тот ли вы знаменитый Каин, который убил своего брата Авеля? А может быть, вы — тот доблестный рыцарь, сын короля Кипра, который возлег со своей матерью и сбросил со стены замка своего отца? А вы случайно не Канатре, обесчестивший свою сестру Маркарею^[413], а затем перешедший на сторону римлян и за деньги предавший своего господина и все войско? О Тирант, раскройте глаза и поймите, что мы не дремлем и отлично догадываемся, кто вы такой; нам хорошо известны ваши «доблестные деяния»: и то, как вы покинули родину, и из-за каких бесчестных дел, и почему не решаетесь вы туда вернуться, запятнав себя сговором с нашими извечными врагами, которых по природному и христианскому законам следует гнать подальше, вы же вступили в связь и в союз с ними. Неужто не знаете вы, хотя сами сказали об этом в письме королю Египетскому, что тому не верят, у кого нет веры? Как мы можем доверять вам, если вы подобное злодеяние задумали совершить над нами? А ведь мы все держали вас за родного брата и подчинялись вам. Однако теперь, когда раскрылось зловредство, вами изобретенное, содеянное и осуществленное вероломно во вред нам и всей Греческой империи, вас надлежало бы бросить в кипящее масло, ибо лишь этой награды заслуживаете вы, гнусный преступник. Ибо я не знаю никого среди христиан, кто бы осмелился совершить злодейство, подобное предпринятому вами. Камни и те должны были бы восстать против вас, не говоря уж о живых людях, ибо все мы твердо верим, что христиан ждет вечная слава в раю, а чересчур пытливые и хитроумные впадают в сомнение и отправляются в ад, что предстоит проделать и вам. И я не хочу, чтобы люди о ваших поступках вспоминали и говорили, ибо нет у вас никаких прав и оснований быть Маршалом без моего на то согласия и без согласия всех, кто у меня служит. А посему не желаю я, чтобы вы впредь повелевали нами.

Из-за речей герцога произошел сильный переполох: все воины стали готовиться к бою и вооружаться, а многие вскочили на лошадей, большинство же из них были довольны, ибо естественный людской грех — радоваться новой власти.

Тирант же, глубоко задетый словами герцога, сказал так.

Глава 154^[414]

О том, что ответил Тирант герцогу Македонскому.

Зря вы думаете, что за давностью ваши прежние скверные деяния стерлись из памяти людской и что имя ваше уже не запятнано, коли никто не вспоминает о вашей прошлой позорной жизни. Не говоря о том, что слышал я отчасти о ваших «славных» поступках и могу себе представить, до чего они низкие, я и сам, как известно, терплю те речи обо мне, что вы ежедневно позволяете себе вести. Без особого удовольствия и как можно короче отвечу я вам, дабы не пересохло у меня во рту, а также из других соображений, дабы заставить тебя прикусить твой злой язык. Если же кое-что припомнить, то вовсе не я подрезал ремешки на шлеме славного принца, сына Императора, и не я нанес ему удар по темени, от которого отправился он в мир иной. И не под моим знаменем погибло так много герцогов, графов, маркизов, баронов и других рыцарей и пеших воинов, что по всей империи живых их осталось после этого меньше, чем мертвых. Вот почему и прозвали вас горе-маршалом, ибо ни одного сражения вы не выиграли, и только лишь по вашей вине; не дорожили вы собственной честью, хоть она и дороже всего на свете любому рыцарю. И вовсе не я потерял графство Албийское и герцогство Македонское, а вы, ибо теперь они — не ваши. Вы потеряли и город Каппадокию^[415] со всей провинцией, каковая больше всей Греческой империи. И если бы хоть капля рассудка в вас еще пребывала, вам бы не следовало оставаться рыцарем и жить среди тех, кто вас знает. Вы полагаете, греки считают вас верным родине? Зря вы так думаете, тем паче если вам известно, как они к вам относятся, пусть и не осмеливаются сказать в лицо. Отбросив привычный вам страх, смело пустились вы предавать своих же. Но наши предки жили по такому закону: кто о зле хочет услышать, пусть первый же о нем и расскажет. И если бы грех был милостью и не принуждал вас плохо служить сеньору Императору, сеньоре Императрице и достойнейшей Принцессе, то я бы не стал купать руки в вашей крови. Но я полагаюсь на Бога и твердо верю, что по вашей вине обесчещенные женщины и из-за вас погибшие мужчины, представ перед Господом, требуют справедливости и отомстят за меня тому, кто говорил, будто я хочу продать наше войско за деньги. Это — гнусная ложь, каковую вы, по своему обыкновению, измыслили. Я не желаю более говорить с вами и оставляю вас с вашей клеветой. Лишь одно утешает меня: я говорю правду, и мне поверят, вы же сеете ложь и зло, которые не останутся безнаказанными.