Римские рассказы

— Угрей! — с порога сказал Уго.

— Есть только один, но зато большой, — ответила хозяйка, направляясь к чулану, где был садок.

Она ввела нас в темную каморку, похожую на прачечную. Здесь в цементном бассейне для стирки белья лежал, свернувшись кренделем в темной воде, грязновато-зеленый угорь. Женщина опустила туда ведро и стала ловить угря, все время ускользавшего от нее; наконец она поймала его и вытащила. Он продолжал извиваться в ведре. И тут Теодоро, у которого уже слюнки потекли, допустил оплошность. Он ухватил угря за шею, крича:

— Теперь не уйдешь!

Но угорь извернулся, и Теодоро в испуге выпустил добычу. Угорь упал на пол и юркнул под садок.

— Держи его, держи! — закричал Теодоро, бросаясь на пол.

Но где там!.. Женщина сказала:

— Он уполз в сточную трубу, его уже не поймаешь!.. Но вы должны уплатить за него.

В общем, мы потерпели полную неудачу.

Здесь, как и в Марчано, есть было нечего. Мы заказали свежие бобы, овечий сыр, хлеб и вино. Нечего сказать, подходящий воскресный обед, стоило проехать пятьдесят с лишним километров, чтобы съесть его в Тревиньяно! В траттории было полно охотников, толковавших об охоте, но, видно, все их разговоры были пустой болтовней, потому что ни у кого из них мы не заметили даже подстреленного жаворонка. Зато собак была пропасть: все худые до ужаса, рыжие, лохматые. Теодоро швырял им бобовые стручки, приговаривая:

— Нате, жрите, заморыши!

И бедняги набрасывались на них, думая, что это хлеб.

Но сыр был хорош, острый, пахучий, вино тоже недурное, а хлеба и бобов было вволю. Итак, мы набили животы сыром, бобами, хлебом и вином. Сколько мы выпили вина? Без преувеличения почти по два литра на брата. Под конец за столом, усыпанным бобовыми стручками, завязался спор о последнем футбольном матче, и Теодоро, не терпевший обычно никаких возражений, сказал Бритве, который своими доводами припирал его к стенке, что он не прочь дать ему в морду. Пришлось их разнимать.

Когда мы уезжали отсюда, нам снова стало весело, потому что мы основательно выпили, хотя и скверно поели. И вот, вместо того чтобы вернуться в Рим, мы отправились в Рончильоне выпить по чашке кофе. На одном подъеме нам попались два велогонщика с номерами на спине и на груди, нажимавшие из последних сил. Кто-то вспомнил, что в этих местах как раз в воскресенье должен происходить велокросс; видно, эти двое отстали от основной группы. Когда мы проезжали мимо гонщиков, Теодоро, разгоряченный вином, высунулся из окошка и стал по своему обыкновению над ними насмехаться:

— Эй ты, тряпичные ноги, рогач… Катаешься, а тем временем жена тебе рога наставляет, конопатый!

Мы надорвали животы от смеха, тем более что гонщики, усталые, потные, согнувшись над рулем, не отвечали, сберегая дыхание, и только метали на нас яростные взгляды. Мы опередили их, проехали с километр и в самом деле нагнали основную группу участников кросса: двадцать с лишним велосипедистов со свитой болельщиков, тоже на велосипедах, и две сопровождавшие их машины. Мы промчались мимо них на третьей скорости и через пару километров, не сбавляя хода, въехали в Рончильоне. Уго, выпивший не меньше других, на самой площади, вместо того чтобы затормозить, бог знает почему прибавил газу. Маленькая, сверкающая лаком темно-синяя машина, тихо проезжавшая впереди, загородила ему дорогу, и он, как сумасшедший, с разгону врезался в нее. Мы сразу остановились и вышли; вылез и хозяин пострадавшей машины высокий лысый господин с усами щеточкой, в клетчатом костюме и замшевых перчатках. Мы были кругом виноваты, но с пьяных глаз начали препираться с этим господином аристократической внешности. Он говорил спокойно и пренебрежительно, надменно меряя нас взглядом, а мы орали. На крик сбежались все, кто был на площади. Синьор раздраженно сказал, что мы пьяны, и это было верно. Но Теодоро стал кричать ему прямо в лицо:

— Да, мы не картавим на французский манер и водим машину не в лайковых перчатках, но мы сбавим форсу синьору графу!

Откуда он взял, что это граф, одному богу известно. В этот момент толпа зашевелилась, чья-то рука схватила Теодоро за плечо и послышался чей-то голос:

— А ну, повтори, что ты там говорил, ну-ка, повтори!

Это были два гонщика, которых незадолго перед тем поносил из машины Теодоро. Один — долговязый, тощий, со впалыми щеками и блестящими глазами, другой — низкорослый, с приплюснутой головой, без шеи и с широченными плечами. Поднялась суматоха. Теодоро пятился, повторяя:

— Да кто ты такой? Откуда ты взялся?

А долговязый гонщик, толкая его и награждая тумаками, требовал, чтобы он повторил свои слова. «Граф», почувствовав поддержку, стал кричать, что мы пьяны; мы сцепились с низкорослым велосипедистом, который тоже лез на рожон. Толпа заволновалась. Потом долговязый размахнулся, чтобы ударить Теодоро, но угодил в «графа», тот дал сдачи, хватив его кулаком, маленький гонщик набросился на Теодоро, а мы, в свою очередь, взяли его в оборот, и все кругом начали кричать. К счастью, в эту трудную минуту явились два карабинера, суровые, вежливые, невозмутимые, и как по волшебству воцарились порядок и тишина. Все предъявили документы; толпа следила за сценой, затаив дыхание. Теперь слышен был только испуганный голос Теодоро, который оправдывался:

— Мы бедные люди… Так уж получилось… Известное дело, воскресенье…

На обратном пути настроение у нас, понятно, было кислое. Кто-то сказал:

— Это все из-за катафалка… Плохая примета.

Но Алессандро, более рассудительный, ответил:

— При чем тут катафалк? Сами виноваты. В другой раз знаете, что сделаем? Возьмем с собой девушек… Женщины не то, что наш брат… при них таких вещей не случается.

В Риме мы расстались, даже не попрощавшись, досадуя на себя и друг на друга. У машины был помят амортизатор и разбита одна фара, а у Теодоро рассечена губа.

Возмездие Тарзана

В то лето я не мог найти никакой другой, более серьезной и достойной меня работы и поэтому согласился разъезжать на велосипеде в компании пяти таких же, как я, рекламируя фильмы для одного нового кинотеатра. К каждому велосипеду был прикреплен раскрашенный щит, и на каждом щите — по слогу в две или три буквы, так что все шесть вместе составляли полное название фильма, который мы и рекламировали, медленно двигаясь по улицам города. В общем, «люди-сэндвичи» на двух колесах — вот что мы собой представляли. Спору нет, на свете существуют куда более привлекательные профессии; да к тому же, чтобы сделать нас более заметными, нас облекли в какие-то комбинезоны небесно-голубого цвета, так что мы походили на ангелочков, каких носят по улицам во время церковных процессий на пасху. Но ничего не поделаешь: коли кушать охота, возьмешься и за такую работу.

Я колесил по городу, возя на себе щиты с названиями вроде «Люби меня сегодняшнюю ночь», «Пламя над архипелагом», «Два сердца в бурю», «Дочь вулкана» и тому подобное. Ехал я всегда во главе нашей колонны, так как мне уже стукнуло пятьдесят, волосы у меня были совершенно седые и я неизменно оказывался самым старшим из своих товарищей; поэтому рекламное агентство и возлагало на меня ответственность за наш кортеж. Следующим за мной ехал Польдино, белокурый мальчуган лет семнадцати, с острым, как мордочка хорька, лицом, со стеклянно-голубыми глазами; характер у него был строптивый и непослушный, настоящий сорванец.

Остальные четверо были тоже мальчики от пятнадцати до двадцати лет. Я им всем пятерым в отцы годился, и они меня в шутку называли дядей. Все они были той же закваски, что и Польдино: ребята, выросшие после войны, во времена черной биржи, американских негров и «сеньорин». Я не пользовался у них никаким авторитетом, о чем своевременно и предупредил агентство; всякий раз, когда им представлялся удобный случай, они вступали против меня в заговор.

Дело происходило летом, в июле, и было настоящей мукой медленно тащиться по улицам под палящим солнцем. К тому же маршрут у нас был очень длинный и без остановок. Мы отправлялись от кино, что за церковью Санта-Мария Маджоре, проезжали со скоростью пешехода виа Кавур, вокзальную площадь, виа Волтурно, виа Пьяве, виа Салариа, виа По, виа Венето, виа Биссолати, виа Национале, виа Депретис и наконец снова выезжали к церкви Санта-Мария Маджоре. Мы совершали несколько таких кругов утром и днем, смотря по договоренности с агентством. У агентства имелось две бригады: одна мужская, одетая, как я уже сказал, в небесно-голубые комбинезоны, и другая — женская, одетая еще ужаснее: в белые туники, усыпанные серебряными блестками, и золотисто-желтые шаровары.