Эндшпиль Маккабрея

— И как же вы можете быть настолько в этом уверены? — через мгновение-другое вопросил я.

— Ну, если говорить до конца откровенно, Морис полагал, что подстрелил именно вас. Поскольку именно вас и намеревался подстрелить.

— Морис? — переспросил я. — Морис? В смысле — ваш Морис? И зачем же только ему это могло понадобиться?

— Ну, вообще-то я как бы ему велел.

Тут в конце концов сел и я.

Из теней у двери плавно выделилась необработанная масса Джока, подплыла и упокоилась за моим креслом. В кои-то веки дышал он носом и на выдохе жалобно присвистывал.

— Звонили,сэр?

Джок в самом деле превосходен. То есть, вообразите — сказать такое. Что за такт, что за «савуарфэр», [37] что за опора молодому хозяину в момент стресса. Мне сразу стало значительно лучше.

— Джок, — произнес я. — У тебя случайно не при себе латунный кастет? Через минуту-другую я могу попросить тебя ударить мистера Мартленда.

На самом деле Джок, разумеется, не ответил — он способен распознать риторический вопрос на слух. Но я почувствовал, как он ощупывает свой задний карман — «мою кошелку», как он его называет, — где шесть унций искусно вылепленной латуни поселились в уюте и вони еще в те времена, когда Джок работал в Хокстоне самым младшим малолетним преступником.

Мартленд же энергично и нетерпеливо качал головой:

— Все это совершенно не обязательно, совершенно. Постарайтесь понять, Чарли.

— Постарайтесь мне объяснить, — ответил я. Мрачно, как человек, мучимый болями в заду.

Мартленд подавил то, что я принял за вздох.

— Tout comprendre, c'est tout pardonner, [38] — сказал он.

— Послушайте, вот это мило!

— Чарли, да я полночи рассказывал этому кровожадному старому маньяку в Министерстве внутренних дел о том, как мы вчера с вами поболтали.

«Поболтали» — это хорошо.

— И когда я сообщил ему, сколько всего вам известно об этом деле, — продолжал Мартленд, — ничто уже не могло его разубедить, что с вами должно покончить навсегда. «С крайним предубеждением» — вот как он выразился, глупый паскудник. Начитался триллеров за чаем, должно быть.

— Нет, — любезно поправил я. — В триллеры это еще не попало, только в «Санди Таймс». Это жаргон ЦРУ. Должно быть, он читал досье «зеленых беретов».

— Это как угодно, — продолжал Мартленд. — Это как угодно... — Очевидно, ему пришелся по вкусу сей округлый речевой оборот. — Это как угодно, только я старался осведомить его, что мы пока не знаем, что знаете вы и, что самое важное, откуда вы это узнали; а посему безумием было бы ликвидировать вас на этой стадии. Э-э, разумеется, на любой стадии, но такого я сказать, разумеется, не мог, правда? В общем, я пробовал убедить его передать дело на рассмотрение министру, но он ответил,что министр к этому времени уже наверняка пьян, а сам он недостаточно упрочен в своем положении, чтобы безнаказанно тревожить его в такое время, да и в любом случае... В любом случае, мне пришлось последовать общему правилу, поэтому сегодня утром я счел наилучшим отрядить на задание Мориса — он мальчик импульсивный, — и предоставить вам честный шанс на выживание, понимаете? И, Чарли, я крайне, крайне доволен, что он подстрелил не того парня.

— Да, — подтвердил я.

Но мне стало любопытно, откуда он узнал, что утром я буду у мистера Спинозы.

— А откуда вы узнали, что утром я буду у мистера Спинозы? — как бы между прочим поинтересовался я.

— Так ведь Морис за вами следил, Чарли. — Распахнув глаза, точно это само собой разумеется.

«Чертов лжец», — подумал я.

— Понимаю, — сказал я.

Я извинился и вышел под предлогом того, что мне нужно переодеться во что-нибудь поудобнее, как в таких случаях говорят распутницы. Что-нибудь поудобнее было изумительно вульгарным смокингом из синего бархата, в который миссис Спон некогда собственноручно вшила целую паутину хитроумно расположенной тесьмы, поддерживающей довольно ненадежный древний револьвер шулера с колесных пароходов — с золотыми накладками, калибром где-то около .28. У меня осталось всего одиннадцать допотопных патронов шпилечного воспламенения и я серьезно сомневался в их полезности, не говоря уже о безопасности. Они, однако, не предназначались для чьего-нибудь убийства — просто я сам должен был почувствовать себя молодым, крутым и умелым. Люди, у которых пистолеты для убийства других людей, хранят их в коробках или ящиках; а если вы носите пистолет на себе, то это просто для того, чтобы увереннее держаться в седле. Я прополоскал рот зубным эликсиром, заново смазал вазелином волдыри и легким галопом вернулся в гостиную — гордый, насколько позволяло мне седло с высокой лукой.

За креслом Мартленда я помедлил и задумался, насколько не нравится мне его затылок. Нет, не складки тевтонского жира, кои топорщились свиной щетиной, ничего подобного, отнюдь; лишь аккуратное и ненавистное самодовольство, ничем не подкрепленная, однако неуязвимая наглость. Как у женщины-журналистки, ну ей-богу. Я решил, что могу позволить себе роскошь утраты самообладания — это впишется в ту картину, которую я желал бы нарисовать. А потому я вытащил револьверчик и ввинтил его дулом в левое слуховое отверстие Мартленда. Тот сидел по-настоящему тихо — с нервами у него никаких неполадок не имелось, — и говорил жалобно:

— Ради всего святого, поосторожнее с этой штукой, Чарли, патроны шпилечного воспламенения весьма и весьма нестойки.

Я повинтил еще немного; от этого становилось лучше моим волдырям. Как это на него похоже — совать нос в мое разрешение на огнестрельное оружие.

— Джок, — бодро сказал я, — сейчас мы дефенестрируем мистера Мартленда.

Глаза Джока зажглись:

— Я принесу бритву, мистер Чарли.

— Нет-нет, Джок, не то слово. Я имею в виду, что мы сейчас выкинем его из окна. Из окна твоей спальни, я думаю. Да, а сначала мы его разденем и скажем, что он с тобой заигрывал, а потом выпрыгнул сам в неистовстве отвергнутой любви.

— Послушайте, Чарли, нет, в самом деле, какая гнилая и грязная мысль. То есть подумайте о моей жене.

— Я никогда не думаю о женах полицейских — их красота сводит меня с ума, как вино. Как бы то ни было, оттенок содомии заставит вашего министра прихлопнуть все это дело Уведомлением Д, [39] а это нам обоим полезно.

Джок уже выводил его из комнаты посредством «Пойдем-Со-Мной-Тихонько» — приема, который предполагает болезненное участие мизинца жертвы. Джок выучился этому от медсестры душевно-оздоровительного заведения. Там тоже работают умелые парни.

Джокова спальня, как водится, буквально разрывалась от того, что в «Дабл-Ю.1» сходит за свежий воздух, — вещество потоком вливалось в широко распахнутое окно. (И почему только люди строят дома, чтобы не впускать в них климат, а затем дырявят стены, чтобы все-таки его впустить? Никогда не пойму.)

— Покажи мистеру Мартленду, какие в этом районе шипастые ограды, Джок, — противно сказал я. (Вы и представить себе не можете, каким противным оказывается мой голос, если я прилагаю усилия. Некогда я служил адъютантом — в настоящей Гвардии.) Джок высунул Мартленда и придержал, чтобы тот смог насладиться зрелищем, затем приступил к раздеванию. Мартленд стоял, не оказывая сопротивления, и в уголке рта у него трепетала сомнительная улыбка, пока Джок не начал расстегивать на нем ремень. После чего Мартленд заговорил — и поспешно.

Вся тяжесть песенки его сводилась к тому, что — если только удастся разубедить меня в необходимости

продолжения выбранного мною курса действий, — он обо всем договорится, и я получу:

(i) несказанные богатства Востока,

(ii) его неувядающее уважение и почет, и

(iii) судебный иммунитет для меня и моих близких, да-да, вплоть до третьего и четвертого колен. Вот в этом месте я навострил уши. (О как же хотелось мне действительно уметь шевелить ушами, а вам? Казначей моего колледжа умел.)