Эндшпиль Маккабрея

— Морис, — вежливо обратился Мартленд к одному из своих хулиганов. — Не будете ли вы любезны принести двенадцативольтовую автомобильную батарею высокого напряжения? Она подзаряжается в подвале... А вы, Алан, — обратился он к другому, — будьте добры задернуть шторы и спустить с мистера Маккабрея брюки?

Ну и что можно совершить, когда происходит вот такое? Бороться? Какое выражение должно принять породистое лицо? Презрения? Негодования? Величавого безразличия? Пока я выбирал надлежащую мину, меня искусно лишили белья, а на лице моем запечатлелась только низменная паника. Мартленд деликатно оборотился ко мне спиной и занялся выжиманием дополнительных децибел из своей стерео-установки. Морис — в моей памяти он навсегда останется Морисом, — уютно пристроил первую клемму на место, а через полминуты Мартленд похотливо дал сигнал к присоединению второй. С изумительной согласованностью «Летучий шотландец» [18] стереофонически взвыл, приближаясь к переезду со шлагбаумом. Я состязался с ним монаурально.

Так и тянулся этот долгий день. Однако, должен признать, счет минутам потерян не был. Я могу вытерпеть все, за исключением боли; мало того — меня крайне расстраивает одна мысль о том, что кто-то может намеренно делать мне больно и не морщиться притом. Эти люди, похоже, инстинктивно знали тот рубеж, на котором я решился вскричать «капиви», [19] ибо когда я после этого пришел в себя, они уже снова надели на меня брюки, а в трех дюймах от моего носа маячил огромный стакан виски, и с поверхности жидкости мне подмигивал стеклярус пузырьков. Пока я пил, окружающие лица зыбко консолидировались: на вид — добрые, довольные мной, гордые мной. Я их не опозорил, понимал я.

— С вами все в порядке, Чарли? — участливо спросил Мартленд.

— Я немедленно должен отлучиться в уборную, — ответил я.

— И отлучитесь, мой дорогой мальчик, отлучитесь. Морис, поспособствуйте мистеру М.

Морис отвел меня в детский тубзик: детвора вернется из школы еще только через час, сообщил он. Я обрел некоторое утешение в белочках и зайках Маргарет Тарант.   [20] А утешение мне требовалось.

Когда мы возвратились в Гостиную, граммофон распространял, если угодно, «Лебединое озеро». У Мартленда ум незамысловат: вероятно, соблазняя продавщиц, он ставит на вертушку «Болеро» Равеля.

— Ну, выкладывайте, — нежно, чуть ли не ласково сказал он — таким он представляет себе абортмахера с Харли-стрит.

— У меня попа болит, — проскулил я.

— Да, да, — ответствовал он. — Но фотография.

— Ах, — глубокомысленно изрек я, качая головой. — Фоготрафик. Вывлыли мновиски наглодный жлудок. Выжзна шшояне обедал.

С этими словами довольно театральным манером я вернул им некоторое количество потребленного напитка. На лице Мартленда отразилась досада, но я решил, что на чехол его софы излияние подействовало благотворно. Следующие две или три минуты мы обошлись без дальнейшего ущерба для нашей новообретенной взаимности. Мартленд пояснил, что фотографию они и впрямь обнаружили — за Тернером в Национальной галерее в 5.15 утра. Она была заткнута за «Улисса, высмеивающего Полифема» (№ 508). Он продолжал, будто на судебном разбирательстве:

— На фотографии изображены э-э... две совершеннолетние особи мужского пола э-э... приходящие к соглашению.

— Вступающие во взаимодействие, вы имеете в виду?

— Вот именно.

— И одно из лиц оказалось вырезано?

— Оба лица.

Я встал и дошел до того места, где покоилась моя шляпа. Два чурбана не пошевелились, но как бы навострили уши. Вообще-то я далеко не в той форме, чтобы нырять в окна. Я отогнул ленту, оторвал краешек бортовки и протянул Мартленду крохотный фотографический овал. Он тупо взглянул на него.

— Что ж, мой дорогой мальчик, — мягко сказал он. — Нехорошо дразнить наше любопытство. Кто этот джентльмен?

Настал мой черед глядеть тупо:

— Вы в самом деле не знаете?

Он обозрел овал снова.

— Ликом ныне гораздо более волосат, — подсказал я.

Он покачал головой.

— Парень по фамилии Глоуг, — сообщил я. — Своим друзьям по некой непристойной причине известен как «Фугас». Он сам сделал этот снимок. В Кембридже.

Мартленд — неожиданно, необъяснимо — весьма и весьма озаботился. Равно как и его кореша, которые вдруг все сгрудились, передавая из одних немытых рук в другие крохотное изображение. После чего все закивали — сперва неуверенно, затем убежденно. Выглядели они при этом довольно забавно, но я слишком утомился, чтобы поистине этим зрелищем насладиться.

Мартленд развернулся ко мне — лицо его сулило пагубу.

— Полноте, Маккабрей, — изрек он, отбросив всю учтивость. — Выкладывайте на сей раз все. И быстро, пока я не вышел из себя.

— Сэндвич? — застенчиво попросил я. — Бутылочку пива?

— Позже.

— Ой. Ну ладно. Фугас Глоуг пришел три недели назад. Отдал мне свое вырезанное лицо и попросил хранить понадежнее — оно означало амнистию для него и деньги в банке для меня. Объяснять он ничего не стал, но я знал, что он не вздумает и пытаться меня надуть — Джок приводит его в ужас. Еще Глоуг сказал, что впредь будет звонить мне каждый день, а если один пропустит, это будет означать, что у него неприятности, и я должен передать вам, чтобы спросили у Тернера в Национальной галерее. Вот и все. Насколько я знаю, Гойя тут ни при чем, — я просто ухватился за возможность шепнуть вам словцо. А у Фугаса действительно неприятности? Вы упекли его в свою проклятую Сельскую больницу?

Мартленд пренебрег ответом. Лишь постоял, глядя на меня и потирая щеку — скрежет при этом стоял гадкий. Я едва не расслышал, как он прикидывает, не вытянет ли из меня батарея немножко больше правды. Я надеялся, что нет: правду следует предоставлять тщательно отмеренными порциями, чтобы у Мартленда разыгрался здоровый аппетит ко лжи, подаваемой позднее.

Вероятно, он решил, что я не лгу, — пока, во всяком случае; быть может, ему просто хватило треволнений.

На самом же деле он даже отдаленного понятия не имел, насколько ему придется поволноваться.

— Уходите, — в конце концов промолвил он.

Я взял шляпу, отряхнул ее, направился к двери.

— Не уезжать из города? — подсказал я уже у порога.

— Не уезжайте из города, — рассеянно отозвался он. Не хотелось напоминать ему о сэндвиче.

Я вынужден был пройти много миль, прежде чем отыскалось такси. Все дверные ручки у него были на месте. И я крепко уснул — сном доброго и преуспевающего лжеца. Боже милостивый, во что превратилась квартира. Я протелефонировал миссис Спон и сообщил ей, что готов к косметическому ремонту. Она приехала незадолго до обеда и помогла нам привести все в порядок — успех ее не испортил, — а после мы провели беззаботный час перед камином, выбирая чинтс, [21] обои и прочее; а после все втроем расселись за кухонным столом и поглотили такую огромную жареху, какую немногие в наше время готовят.

Миссис Спон покинула нас, и я сказал Джоку:

— Знаешь что, Джок? — и он ответил мне:

— Не, чего?

— Я думаю, мистер Глоуг мертв.

— От жадности, должно быть, — эллиптически заметил мой камердинер. — И кто, по вашему разумению, его, стало быть, ухайдакал?

— Мистер Мартленд, полагаю. Но сдается мне, что в кои-то веки об этом пожалел.

— Э?

— Именно. Что ж, доброй ночи, Джок.

— Доброй ночи, мистер Чарли.

Я разделся и применил еще немного «Божественной помады» к своим увечьям. На меня вдруг обрушилась опустошительная усталость — со мной всегда так случается после пыток. Джок засунул мне в постель грелку, благослови его господь. Он понимает.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ