Исповедь пофигиста

А эта телочка щупленькая, жопка маленькая, а сиськи тем не менее!..

— Моника! — говорю. — Ты меня понимаешь? Видишь, пан хочет любви по-польски. Может, пан через то станет поляком. Он уж кем только через то не был: и жидом, и кацапом, и хохлом, и дойчем, теперь хочет стать поляком.

А она отвечает:

— По-польски мы теперь не успеем: пан уже два часа сам с собой говорит, а ночи летом короткие.

А тут вдруг звонит Леон. Ну инспектор, твою мать!

— Ты уже все сделал? Так я сейчас буду. С пляшечкой.

Приезжают Леон, Раф и пляшечка эткуфки. Живет один мужик в Люблине, Эткуф или Эктуф. Он гонит первоклассный самогон цвета чая, коричневатый такой, как коньяк, без запаха спирта, чуть-чуть горчит, как медовуха, кисленький. Прихлебнул — не надо даже закусывать-занюхивать — никаких лишних движений, даже воздуху набирать не надо. Но это я потом узнал, а тогда:

— Что это за фигня?

— Польская самогонка. Не пробовал?

— Я все пробовал! Прост! Леон! Куда это я ухожу? А где Моника? Мо-ни-ка! Ты меня видишь? А я тебя нет…

Ну вот, все куда-то раньше меня поехали, а в бутылке еще столько осталось! Мы с Леоном вмазали всего по стакану, а Раф — полстакана. Леон — два метра, что вверх и что вниз, тяжеленный, бритоголовый, с сережкой в ухе, мычал на диване влежку; я ушел в глухое подполье и только тихо попискивал; Раф все повторял: в пять часов надо ехать домой, в пять часов надо… Дурдом! А Моника ничего не пила, сидела и смотрела, как мы дурью маемся. Может, закодирована, как я, или при исполнении — ни-ни? Ни хрена мы с ней не успели — ни по-русски, ни по-польски.

Короче, Раф с Моникой кое-как затолкали меня в машину прямо в костюме. Здрасьте! Что мне его снимать перед посадкой? Переднюю сидушку разложили и положили, блин, меня как-то раком, жопой к лобовому стеклу. Я обнял подголовник, смотрю в окно и Рафа спрашиваю:

— Ты, хрен, дорогу видишь?

— Ни фига. Прорвемся!

— Ты смотри, блин, а то завезешь меня к Ар-р-рафату! А мы с ним еще не до конца разобрались, хотя… если мы им территории, а они нам весь мир… Ох, тогда мы не спор-р-рим!!!

Видно, Раф меня услышал: только дернулся и — раз! — в бордюр. Главное, далеко не уехать. Если ни хрена не видишь. Он начал разворачиваться и снова — в столб.

— Ша! — говорю. — Надо аккуратненько. Мы не в космосе.

На светофоре мне показалось, мы приехали. Я перекрестился, открыл дверь и вышел, прямо на перекрестке. Раф кричит:

— Стой! Куда?

А я пошел себе через перекресток. Крещеный же уже! Все машины так и обмерли, сигналят, приветствуют. Все видят немецкие номера: немцы гуляют. Тут и Раф вышел из машины: до него, наконец, дошло, что мы приехали, а до остальных еще нет.

За час мы добрались до Войцика, а до него минут двадцать, если без эткуфки. Войцик — поляк немецкий, а по-русски матерится, как только из спецраспределителя, меня увидел, обрадовался:

— Куда ты привез это шайсе?

А Раф мужик прямой:

— К тебе!

— Вези его отсюда… к Жанне или Беате!

— Войцик, — ору, — я тебя люблю! Как Жанну, как Беату. Даже больше! Не веришь? Стой! Я тебе прямо счас докажу…

В Польше я стал рэкетиром. Настоящим бандитом из сказки. Это очень забавно, когда тебя боятся. У тебя рост — я уже говорил, вес — сами знаете, с костями; ты весь рыжий, как петух, а тебя боятся. Такая роль!

У Войцика жена работала в приватном магазине, и директор задолжал ей за двенадцать месяцев зарплату. Всему магазину должен, как президент Украины, а сам одну машину за другой берет и в кредит, и так. А чуть что — орет дурным голосом:

— Денег нет! Завтра закрываю магазин!

Понятно же, что самому Войцику наезжать неудобно. Так что же? Жена моего друга — моя жена. Ну, не совсем жена, но тоже очень близкий и дорогой человек.

— Все, — говорю, — Войцик, этот Петр меня достал. Будем брать. Как шутят фрицы, я хочу его иметь.

С Леоном, с Рафом, на машине с немецкими номерами наехали на этот дрековый магазин. Аккуратненько зашли и закрыли дверь. Петра-директора там не было, специально. На фиг он там был нужен? Пришлось бы вязать, мочить. Я что, убийца? Мне моченые жмурики ни к чему.

Зашли в магазин, и я с порога говорю, что это нападение, все должны отойти от прилавков и нам не мешать. Я это все сказал очень четко, по-русски, чтоб все сразу все поняли. А они не поняли и стали задавать глупые вопросы: от какой мы организации и что нас интересует — товар или деньги. Ну как ни разу не грабленые!

Леон их отодвинул к стенке и попросил помолчать. Мы немножко побили посуду, вылили на пол пиво, рассыпали конфетки прямо на сахар и велели передать хозяину Петру, что пора платить людям зарплату. А то с понедельника пойдут десять процентов в день. Народ так загорелся моей идеей, что хотели звонить Петру прямо при нас. А один чувак предложил включить нас в ведомость на зарплату.

— Лично мне, — говорю, — зарплату платит немецкое правительство, пожизненно. А в Польше я работаю бесплатно.

Петр объявил себя банкротом, но зарплату всю выдал в срок. А через два дня в газете «Люблинские новости» огромная статья о нас, о нападении русской мафии на польский магазин. Искали Леона и маленького рыженького русского мафиозо. Меня они не искали. Что я, похож на мафиозо? Раф сидел в машине, и свидетелей не было, только потерпевшие. На двери мы повесили табличку: переучет. Откуда же свидетели?

Я работал четко. Без отпечатков пальцев. Все, за что я брался, разлеталось вдребезги. Как всегда. Все, что я съел во время ограбления, давно переварилось до молекул, а с сахара отпечатков не соберешь.

Леон меня не знает, но он знает другое: есть в Польше один человечек, который, в случае чего, Леона грохнет. Я этого человечка тоже не знаю, но точно знаю, куда я должен положить наводку и чек.

Ну, кто я после этого? Я тоже так думаю.

Глава двадцать седьмая

Возвращаться — плохая примета, даже из Польши, даже в Германию. Обязательно нарвешься на полицейский контроль, а я все еще без прав. Вообще-то, немцы бесправных не бьют, даже поговаривают о двойном гражданстве, чтоб хоть какие-то права были. Но другие поговаривают, что иностранец, как его сосисками ни корми, все равно настоящим немцем не станет. С этим можно поспорить. Но я не спорю, мне двойное гражданство — как алкашу тройной одеколон. Тем более что боши и тут дошли до маразма: на трассе — ни одного промилле в крови. Понимаете, ни капли, ни градуса! Будь ты хоть негр преклонных годов, хоть молодой еврей — но будь абсолютно трезвый. А если у тебя второе гражданство — украинское или российское? Должны быть какие-то исключения. А их нет…

А во мне все бродит, во мне такие градусы сидят! У меня алкоголь в крови до рождения. Не, не от бати. У него это — благоприобретенное, а у меня — душа горит. Без всякого тройного одеколона. Так на хрен мне двойное гражданство и немецкие права за три тыщи марок? С такой душой! Все равно ни один контроль не пропустит. Ну, так я их и не делаю.

Недавно был вайн-фест в Пюрмонте — винный праздник. Все пьют, даже алкаши на Брунерке. Их на весь Пюрмонт, если настоящих, патентованных, штук семь-восемь. Очень приличные алкаши, особенно один с овчаркой: оба вечно лохматые и заспанные. Они получают в социаламте специальные пропойные деньги и тихонечко тянут свое пивко в сторонке до полудня, после полудня идут по домам отдыхать. Какой там шум? Лишат, на хрен, социального пособия, и будешь пить на свои, как простой русский алкаш. Для этого нужно работать, а работать они категорически не хотят — гордые очень, такая порода.

Так эти алкаши с Брунерки в винный праздник — первые люди, гордость нации. Вся нация гордится, что их у нее так мало, и в свой винный праздник они могут честно заглядывать народу в глаза: в этот день народ с ними и Бог с ними.

Мы со Славиком, есть такой чувак в Пюрмонте, выпили по маленькой за немецкий народ. Я всего бокал пива, а он бутылку водки и пивом запил. И пьяного в сиську я повез его кататься в Боденверден, на родину Мюнгхаузена. Чего нас туда понесло, на ночь глядя? К Мюнгхаузену. Без термина.