Валька Родынцева

Ногти высохли, теперь губы… К этой покраске Валя приступает с большим удовольствием. В школе ещё дразнили так: «замухрышка губошлёпая». А оказалось, что это никакой не недостаток! Берёшь вначале тонкий карандашик – «контур для губ», аккуратненько (рука не дрогнет!) обводишь губы и видишь: до чего много места для помады! Да она бы столько помад накупила (если б денег побольше) в толкучке возле магазина «Подарки»! Такой бы подарок себе сделала, крася всеми цветами подряд! У неё и сейчас четыре тюбика. Вот эту, бледно-лиловую («Чё накрасилась, как покойница», – каменщик-кирпичник Гринька) купила тоже с рук. Торгуют помадой какие-то тётеньки с цыганскими голосами и в шалях, повязанных поверх разноцветных юбок. И всё у них берут нарасхват! Но вначале надо накрасить алой помадой: губы вышли из лица, выкатились двумя бантиками (далеко видать такие губы). Лиловый тон для блеска. Сидит, смотрит, сложив руки, как примерная ученица на парте: в осколке зеркала – губы красоты неописуемой, будто ёлочный стеклянный шарик. Из сумочки (радость, а не сумочка! по кармашкам разложила косметику) достаёт беленькую пачку «БТ» [1] . Беленькую длинную сигарету вставляет осторожно в краску рта. Поджигает и глядит зачарованно на свой курящий рот. Теперь спокойна. Поднявшись, обтягивает с заду и с переду короткий подол юбки. Важно ступая (по примеру Капустовой), выходит во двор стройки к сваленным «штабелем», – говорят работяги, – доскам. На чистой поверхности этих новеньких досок попадаются бусинки смолы; Валька подстилает взятую из вагончика газету «Советский строитель». Как же хорошо: солнце греет затылок. С перекрытий песня:

А под окном кудрявую рябину Отец срубил по пьянке на дрова… – Поёт Игнат.

Чувствуя себя необыкновенно готовой к какой-нибудь важной встрече, впадает она в одну из своих грёз. Она представляет такой же прекрасный весенний день в недалёком счастливом будущем… Она, Валя, ещё более разодетая и ещё более разрисованная, в модных зеркальных очках (надо купить, но денег нет) идёт сквером к медицинскому институту, подпрыгивая на каблучках, сумочкой помахивая. Лишь завидев её, Никита столбенеет: «Неужели, это ты?» Но она делает вид, что хочет пройти мимо. Он бросается к ней: «Погоди, дорогая Валечка! (так не называл)… нам надо поговорить…» «Нет, нет, спешу, я теперь тоже учусь на… художницу» (неожиданно выскочило). Буквально силой он усаживает её на скамейку в тени лип и клёнов (растут ли такие деревья в этом сквере? но звучит красиво). «Ты забыла обо мне, Валя? Нет, …Валечка…» Он берёт её за руки и прижимает к своей груди (в мечтах всё можно, ещё более тайные желания выскакивают). «Что-то не припомню, – отвечает она холодно. – Никита, у нас разные судьбы…» «Вы слушали песню из кинофильма «Разные судьбы», – сказало радио со столба. Очнулась Родынцева, смотрит перед собой: влажная земля, воробьи, бегающие по ней прыжками… Только не плакать, а то придётся краситься заново! «Ровесники! – возгласил нетерпящий грусти голос внеземной счастливой девушки. – Вы слушаете молодёжную радиостанцию «Юность»!

«Эту песню запевает молодёжь…,

Молодёжь, молодёжь!

Эту песню не задушишь, не убьёшь,

Не убьёшь, не убьёшь…» —

Заверил старичок лет пятидесяти.

Сильная песня, её (уж точно!) «не задушишь, не убьёшь», надо перетерпеть, выдержав надломленной душой. «Дорогие ровесники! Сейчас перед вами выступит молодая журналистка Ася Белянкина. Она расскажет о тех, кто сбился с пути, но вовремя протянутая рука старшего товарища помогла вернуться на дорогу добра и света». («Не протягивай руки, а то протянешь ноги», – шутят каменщики Гринька с Петькой). Родынцева внимательно слушает радио: губы раздвигаются, обнажая великоватые и чуть выдвинутые вперёд верхние зубы… Сбился с пути молодой рабочий: попал под влияние уличных хулиганов-дебоширов. Произошла уличная драка, молодой рабочий угодил в тюрьму. Но по радио говорят не в «тюрьму», а в исправительно-трудовую колонию, где он, потрудившись на благо, исправился и перековался полностью. Твёрдо шагая по жизни дальше, он пришагал на родное предприятие. Там он вскоре возглавил производственную бригаду, перевыполняющую план из месяца в месяц… Рассказ назывался «Исправился». А помог ему найти верный путь чуткий, с добрым прищуром парторг.

«В коммунистической бригаде

с нами Ленин впереди!»

Эту песню слушает Родынцева с таким же напряжением, с каким её поёт радио. Сильная песня, рассчитанная на энергичных слушателей: либо во всём исправившихся, либо никогда не имевших ни малейшей червоточинки… А вот из другого рассказа, тоже услышанного ею по радио: «… парень был неплохой, но с червоточинкой: мещанством заразился, мечтал автомашину приобрести» (как Валькин отец!), но эту блажь выколотили из него члены коммунистической бригады, в которую попал этот плохой парень к своему счастью. Она вот тоже с такой червоточиной, что жуть! Но бригада тут всего лишь социалистическая. Радио внезапно смолкло, будто его выключил севший на тарелку громкоговорителя маленький серый воробей.

Пришёл автокран с лебёдкой для разгрузки бортовых машин. Одна из них тоже въехала во двор стройки. Это «шаланда» (кузов и прицеп, как паровоз с двумя вагонами). В кузовах сложенные хитро (не бьются в дороге, но бывает и небольшой «бой») кирпичи на деревянных поддонах. Лебёдчик (стропаль) вылез из кабины автокрана и забрался в кузов, прицепил к одному из поддонов тросы, махнул рукой. Водитель автокрана включил в кабине какой-то рычажок. Трос заскользил по канавкам блоков, – поддон приподнялся над остальными, поплыл в ясность неба, курясь красной пыльцой, сметаемой ветерком. У края перекрытий его изготовились ловить:

– Вира-вира! – покрикивает Лукин, дёргая рукой в рукавице вверх, потом показывает наоборот снижать и произносит другое такое же загадочное словцо: – Майна-майна! – повторяет это словцо, пока подставка с кирпичом не скроется за готовой частью стены. – Хорош!

Крюки на отцепленных тросах взвиваются над стройкой, упрыгивая в синее небо весны, но в итоге брякаются о кузов, где их ловит стропаль, снова прицепляя следующий поддон.Пока идёт разгрузка, водитель «шаланды» Валерка Киряев, танцевально перебирая тощими ногами, обтянутыми модными брюками, направляется к штабелю. Валька, сидящая на досках, замирает с неприятным предчувствием (всегда так, когда видит Валерку Киряева). У обоих нарастает, словно весна, напряжение (у неё – с отвращением, у него – с игривостью). Поэт сказал: «Легкодумна ветреная связь» (на такую и готов этот гад, пусть катится подальше). Будто перед скачком она сжимается на досках под юбчонкой. Слишком короткий подол делает её беззащитной. Так и есть: подходит, кивает, будто чтобы поздороваться, а сам резко шлёпает по обтянутой капроном коленке. Под его злобный смех, взвизгивая, прихватив газету «Советский строитель», Валька перебегает на другой конец штабеля.

– Накладная на кирпич, недотрога! – шлёпает Валерка по доскам зажатой в руке бумагой.

У Родынцевой о себе немалое понятие: её чуть не выбрали на фабрике комсомольским секретарём на участке детской обуви. Может, и зря она уволилась с фабрики… Был мороз. От лютого холода больше, чем обычно, подпрыгивая, то и дело задирая голову к морю звёзд, будто прося у них пощады, чтоб не катапультировали фантастической силой в какой-нибудь космический аппарат с крепко задраенным люком, бежала Землёй-планетой морально устойчивая и стремящаяся к высотам Валька Родынцева. Иногда она обретала на земле опору, похожую на ящик, кем-нибудь нечутким вышибаемый из под её нетвёрдых ножонок, в результате чего она оказывалась в подвешенном состоянии.

После провала своей комсомольской карьеры ей опротивело на фабрике. Запах новенькой кожи стал таким же, как для всех, – угарным, и строчка на ремешках сандалий пошла криво, заготовки возвращались как брак. Вернулось школьное: «Тоже мне, активистка, а детали запорола». И вот, уволилась… Допрыгала околевающим птенцом до пригорка, к дому, где она прописана. Это красивый особняк бывшего богатого человека, словно приютившего много бедных скромных тружеников. Прежде, чем скрыться за дверью дома, увидела Валька, что небо готово опрокинуться – висит низко чернотою, полною звёзд. Всё её существо сжалось под ними от неземной тяжёлой тоски. Подумала, словно протрезвевший преступник, о неизбежности заточения. Бездна её заберёт к себе, втянет гигантским пылесосом, нацеленным на землю, подбирающим с неё всех, кого наметит. Защита фабрично-комсомольская отпузырилась на ней мыльной пеной. Осталась она с душой голой, с какой и раньше была.