Жизнь без конца и начала

Вот как сейчас — он в доме над озером, вокруг суета, переполох, все носятся туда-сюда — кто с полотенцами, кто с ведрами, на постели стонет, стиснув зубы и уставившись в потолок широко распахнутыми глазами, бабушка Шира. Побелевшими пальцами она вцепилась в края белоснежной простыни, дородная тетка Бушка и тщедушная тетушка Бетя, ее сестры, перетянули бабушкин живот широким полотенцем и давят его изо всех сил, тянут концы в разные стороны и орут что есть мочи. Прадед Борух, чье имя он носит, сидит в этой же комнате в закутке, прижал к ушам маленькие морщинистые пергаментные ладошки с пожелтевшими от махорки пальцами и тянет шею, чтобы понять, что там происходит — уже? или еще нет? И время от времени тревожно вскрикивает: «Вус из гетрофн? Вус из гетрофн?»

— Внук родился! — наконец закричали с разных сторон, перекрикивая плач младенца.

Борис Григорьевич глаз не мог отвести от напряженного лица маленького уродца, боялся посмотреть на бабушку Ширу, живая она или мертвая, вообще неуютно чувствовал себя в сутолоке и крике, царящих в чужом доме, невольно притулился к плечу прадеда Боруха и прошептал ему на ухо:

— Мой папа родился. Какой он страшный!

— Зато — характер крепкий! — Прадед одобрительно покачал головой, широко улыбнулся, обнажая беззубые десны, и обеими руками погладил свою бородку клинышком.

Этот жест был признаком хорошего расположения духа. Борис Григорьевич почему-то сразу догадался, хотя прадеда видел впервые, а ощущение было такое, что его одного он здесь хорошо и давно знает.

Гиршеле вдруг прекратил орать и мгновенно уснул. Воспользовавшись тишиной, Борис Григорьевич спросил прадеда:

— Ты знаешь, кто я?

— Вэй из мир! Что за вопрос? Или я знаю своего правнука? А как же!

Прадед обнял его и расцеловал в обе щеки. Бородка была колючая и сладковато пахла садовым табачком-самосадом.

— Тогда скажи, как я сюда попал?

— Мальчик мой, время течет всегда и везде, не останавливаясь. И в ту и в другую сторону. Нет никаких преград. Ты был здесь всегда и будешь всегда, и я, и мой прадед и твои правнуки…

— У меня два внука: мальчик и девочка, близняшки.

— Будут и правнуки…

— Они живут в Иерусалиме.

— Это не имеет значения, мы все там встретимся. — Прадед Борух просветлел лицом и пропел: — Ба-шана а-баа бе-Иерушалаим. На будущий год — в Иерусалиме. Не сомневайся, сынок, так будет.

— Папа рассказывал, что дед Арон тоже всегда мечтал о Иерусалиме. Куда бы я ни шел, я иду в Иерусалим… Так, кажется?

— Да, да, — Борух закивал головой, поглаживая свою бородку. — Стоят ноги наши в воротах твоих, Иерусалим… Это бреславский цадик рабби Нахман.

Борис Григорьевич наклонился к самому уху прадеда и прошептал:

— Ты знаешь, я тоже помню, как шел по пустыне Иудейской к стенам великого города, уже стоял у Яффских ворот, но в город так и не попал… А почему — не помню…

Он впервые поведал свою тайну, и не кому-нибудь — прадеду Боруху! И как вдруг неожиданно сообразил — на чистом идише, который никогда не знал, только отдельные словечки, всякие глупости и анекдоты. Вот уж воистину — дивны дела Твои, Господи, как любил повторять дед Лазарь.

— Моих внуков зовут Бенчик и Нешка.

Прадед расхохотался, от удовольствия похлопал ладошками, потер их одну о другую и вдруг сказал серьезно и печально:

— Да, мой сын Арон мечтал о Великом граде Иерушалаиме, а погиб от рук бандитов из банды Зеленого, они убивали евреев — детей, стариков, насиловали девочек, грабили, жгли дома, и наш дом подожгли. Слава Всевышнему, в доме никого не было, только Арон в своем закутке, куда забился после смерти Ширы и просидел безвылазно почти шесть лет. Так и сгорел заживо, пеплом разлетелся по миру, может, и в Святую Землю песчинку его праха занесло… Как думаешь, сынок?

Он с надеждой посмотрел на правнука. Настала его очередь утешить Боруха.

— Да, конечно, дед, я думаю… Впрочем, не знаю, не знаю, — откровенно признался он. — Прах отца тоже развеяло ветром, когда его снарядом накрыло под Одессой в самом начале Второй мировой войны…

— Какой, говоришь, войны?

— Второй мировой.

— Да, я это видел, сынок.

— Видел, как погиб отец?

— Я все видел, сынок: смерть моего сына Арона, внука долгожданного Гиршеле, многих родственников наших и соседей и миллионов других евреев, чистых, непорочных, соблюдающих Субботу и все заветы Бога нашего милосердного, и других — нарушающих заповеди, по недомыслию или сознательно, злых, скупых, добродетельных, не ведающих греха и стыда неимущих, всяких. В любой семье не без урода, сынок. Я все видел…

— В чем же тогда Его милосердие, дед, объясни?.. — с замирающим сердцем проговорил Борис Григорьевич.

Борух надолго задумался, молчал, молчал, молчал, а голова опускалась все ниже и ниже, пока не упала на грудь. Борис Григорьевич испугался, что она сейчас упадет к ногам деда и покатится, как Колобок. Ему даже послышалась песенка: «От бандитов я ушел, и от немцев ушел, от Тебя только уйти не могу…»

Не по себе сделалось, толкнул прадеда в плечо:

— Ну что ты молчишь, дед?!

— Не нам Его судить, а Ему нас. Таков порядок вещей, сынок. Я продолжаю верить, хоть у меня и не осталось слов для молитвы. — Скорбь и непоколебимая вера звучали в его голосе.

— Нет, погоди, дед, погоди! Так нельзя! — Борис Григорьевич сорвался на крик. — Погоди, дед! Если Он отвернулся от народа Своего, послал его на смерть, не защитил, не покарал палачей… Я не понимаю тебя, дед! — в отчаянии вскрикнул он.

— Ты так старался, чтобы я утратил веру, чтобы из уст моих перестала звучать хвала Тебе, но знай: Тебе не удастся, этому не бывать вовек… — Голос прадеда затихал, удаляясь.

— Нет, дед, не уходи, я должен это понять! Должен!

Борис Григорьевич бросился вдогонку за Борухом, в ушах загудел тревожный набат, звук нарастал, распирая голову — невыносимо! Но он продолжал бежать — зеленые луга, речушки, озерца, рощи, из каждого рва к нему тянулись руки, похожие на голые ветки тополя за окном его палаты, и неслись слова прощания, прощения, проклятия, мольба о спасении… Он бежал и бежал, заткнув уши, закрыв глаза, не разбирая пути — по следам молитвы деда… Луга сменились песками, солнце нещадно жгло тело, горячий воздух пустыни опалил гортань, силы покидали его, он упал на колени, не чувствуя ожогов, воздел свои исхудавшие руки к сияющим небесам, глазам сделалось больно, будто их жгли каленым железом. Не слыша своего голоса, он прошептал: Бог, исполненный милосердия… Тебя молим… даруй истинный покой… прими навеки под сень Твою и удостой жизни вечной души миллионов сынов и дочерей народа Твоего, которые были расстреляны, сожжены, задушены и погребены заживо… Помни об их мученической смерти… Слова будто кто-то нашептал ему, он их не знал и не запомнил, поэтому тихо добавил, уже от себя:

— Пожалуйста, помни, прошу Тебя…

Слезы, высыхая, оставляли на его лице белые соляные дорожки, он поискал глазами прадеда Боруха — никого, ни единой души не было рядом с ним, не по себе сделалось, и куда дальше идти, не знал: вперед, где даже следов ничьих не видно, или назад, куда дорогу не запомнил. И спросить некого.

— Дед! — окликнул на всякий случай. — Дед, погоди, не оставляй меня одного, я не знаю, куда мне идти — назад или вперед? Дед!

— Какой дед, Борюсик? Что с тобой, милый, успокойся. Это я, Геня.

Борис Григорьевич открыл глаза, но не сразу понял, что лежит в своей больничной кровати, а рядом, на стуле, придвинувшись поближе к нему, сидит встревоженная жена, с которой прожил почти пятьдесят лет, ни на день, ни на час не переставая любить ее, свою единственную женщину.

— Прости, Генюся, сны какие-то странные вижу.

Жена погладила его по руке. Присела на краешек постели, поцеловала в щеку, удивленно посмотрела на него:

— Ты плакал, Борюсик? Щеки у тебя соленые, будто в Мертвом море купался.