Старомодная история
Старомодная история читать книгу онлайн
Семейный роман-хроника рассказывает о судьбе нескольких поколений рода Яблонцаи, к которому принадлежит писательница, и, в частности, о судьбе ее матери, Ленке Яблонцаи.
Книгу отличает многоплановость проблем, психологическая и социальная глубина образов, документальность в изображении действующих лиц и событий, искусно сочетающаяся с художественным обобщением.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
После этой книги Хромой надолго отступает куда-то на второй план. Воображением матушки завладевают страшные фигуры Святейшей Канцелярии, она видит, как они пытают свои жертвы, льют им в рот воду, пока человека не разрывает, уродуют им пальцы, ломают ноги, чтобы потом надеть на них позорное рубище и, допросив на трех сложенных крестом поленьях, сжечь на костре.
Одним из самых страшных в жизни Ленке был день, когда купецкая дочь поймала ее за чтением Фереаля; зная книгу чуть ли не наизусть, Ленке все снова и снова раскрывала ее. Мария Риккль была правоверной католичкой, и едва ли не более всего ее взбесило то, что атеист Имре даже после своей смерти показывает ей язык, совращая невинное дитя. В приступе ярости она не только избила внучку и собственноручно бросила в огонь зловредную книгу, но еще и заявила матушке, что такая неисправимая грешница заслуживает самого страшного наказания и она, Мария Риккль, подумает, не известить ли Святейшую Канцелярию о том, что на улице Кишмештер живет малолетняя еретичка, которая только попусту ест свой хлеб. Матушка плакала и умоляла не отдавать ее инквизиции, Мелинда с усмешкой наблюдала эту сцену; у Гизеллы Яблонцаи, как ни странно, не было никаких религиозных предрассудков, она не любила церковь, не любила ни одну из них, в том числе и свою, католическую. А у матушки всю жизнь сохранялись какие-то запутанные отношения с господом и Христом, она и в детстве, оказавшись между католиками и реформатами, не находила общего языка ни с тем, ни с другим и любила только деву Марию, заступницу страждущих, покровительницу женщин, матерей, девиц с не совсем безупречной репутацией, единственную реалистическую фигуру среди слишком поэтичных или слишком сухих, рационалистичных богов-мужчин. После экзекуции Мелинда умыла матушку, положила ей на лоб полотенце и дала понять, что лично ей все равно, читает Ленке Библию или Фереаля, а насчет Святейшей Канцелярии можно не беспокоиться — не нужна Ленке никакой канцелярии. Младшая парка с опасной быстротой приближалась к тому возрасту, который давал ей почти такую же свободу, как замужней женщине.
Гизелле Яблонцаи в год смерти Богохульника исполнилось двадцать; на день рождения она получила канарейку, подарком этим купецкая дочь, хоть и заплатила за птицу и за оборудованную по всем правилам клетку, по сути дела, причинила младшей дочери довольно болезненный укол: птиц дарят или маленьким девочкам, или пожилым дамам. Правда, книга Розы Калочи утешала оставшихся в девстве, что по достижении двадцатилетнего возраста они могут уже не носить детские украшения из коралла и бирюзы и получают право надевать хоть бриллиантовые перстни, но право это было слабой заменой собственной семьи и дома; Мелинду в этой ситуации мало радовало даже то, что ей оставалось всего каких-нибудь пять лет выходить в общество в сопровождении старшей дамы, матери или родственницы; затем, подождав еще пять лет, она получит полную свободу — то есть получила бы, если бы у нее были деньги, если бы, например, ей взялась помочь обрести эту свободу какая-нибудь из теток, сестер Ансельма. Роза Калочи разрешала тридцатилетней женщине вести собственное хозяйство, принимать гостей и даже поддерживать дружеские отношения с соответствующими ей по возрасту мужчинами — «разумеется, в тех рамках, которые подобают утонченной, воспитанной даме». Мелинда отнюдь не вела себя пассивно, в этом ее нельзя упрекнуть, она даже купальню порой посещала, хотя знала, что выглядит при этом далеко не выигрышно, да и в воде она чувствовала себя не так уж хорошо. Если семья не бывала в трауре, купецкая дочь возила ее на все балы, Мелинда неплохо танцевала — но Юниор не случайно дал ей прозвище «Кишмештерские ведомости»: с помощью сплетен она виртуозно натравливала барышень друг на друга, вгоняла их в краску злыми уколами и давала им почувствовать пробелы в их образовании. Мелинда не просто была непопулярна: ее терпеть в городе не могли, и уже не стало Сениора, который кому угодно, хоть самой Мелинде, объяснил бы: третья парка всегда нападает первой, но не потому, что заносчива, — просто она более ранима, чем ее брат и сестры, она знает, что, скорее всего, никому не понадобится, и предпочитает создать видимость, будто она сама всех от себя отпугивает, чем ждать, чтобы ей посочувствовал какой-нибудь хлыщ в клетчатых панталонах и в котелке, разглядывающий дам перед казино. Тем не менее она появлялась везде, где ожидалось общество, даже на катке, под столетними, покрытыми инеем деревьями Большого леса, возле деревянного киоска в виде пагоды; пересиливая робость, Мелинда неловко катилась по льду; кроме Кальмана, не находилось охотников покатать ее на финских санях, лишь Ленке, которая и на коньках чувствовала себя абсолютно уверенно, с ветерком возила свою младшую тетку, ловко и стремительно, как настоящая фея.
Со временем Мелинда организовала настоящую службу информации: матушка должна была под каким-нибудь предлогом забегать в каждый дом, куда вхожи были парки, и разнюхивать, не случилось ли где чего. Так что улица Кишмештер чаще всего знала все обо всем; матушка в сопровождении Агнеш или Аннуш проникала даже в церковь на венчание и докладывала потом, как выглядела невеста; она принимала участие в похоронах, в похоронах военных и самоубийц — там, где сама Мелинда появляться не могла, но знать все подробности случившегося желала не менее сильно. Ленке приносила новости, описывала обряд, местоположение могилы, количество венков, не забывала упомянуть — если хоронили офицера в высоком ранге, — как блестели лошадиные глаза из-под траурной попоны и как ухал полковой барабан. Матушка усвоила главный принцип Мелинды: о других нужно знать все, о себе же не выдавать ничего, особенно в их семье, где столько всего следовало держать в тайне; еще она запомнила следующее: до тех пор пока мир не узнает о какой-то вещи, этой вещи не существует, видимость — важнее реальности. Так вот и получалось, что, пока другие барышни носили розовое или голубое, Мелинда в своем резедово-зеленом или светло-сером знала секреты Дебрецена лучше, чем полицмейстер, и лишь улыбалась своей кривой улыбкой, приходя на вечера и балы, столь популярные в этом, постоянно хмельном от вина и цыганской музыки, летом плывущем в облаке навеваемых лесом густых ароматов, зимами же выглаженном, выструганном степными ветрами, покрытом ледяной коркой городе, — улыбалась, глядя на барышень, которые, все до одной, были красивее и умели готовить чудесные фруктовые блюда, монограммами из цветного варенья стараясь угодить самым почетным гостям званого ужина. Младшая парка всегда ухитрялась сказать нечто такое, от чего все лишь рты раскрывали. Вообще же ее присутствие ценилось: приглашая Мелинду, дебреценские семьи стремились показать, что им нечего скрывать от общества.
Она никогда не хвалила Ленке, даже если была ею довольна. Природа наделила Мелинду таким языком, который вплоть до замужества просто неспособен был произносить ласковые слова, хотя дарить она и умела, и любила. Она посылала Ленке с Агнеш на посиделки, сама оставаясь дома, но потом допрашивала матушку, кто там был, кто что ел и прочее; посылала в балаганы, расспрашивая потом и о них, — собственно говоря, она охотно пошла бы туда и сама, если бы не чувствовала, что ей уже не подобает посещать такие зрелища: Мелинда больше всего на свете боялась показаться смешной. Так, она лишь от матушки узнавала, что в балаганах показывали русалку, потом какую-то кровожадную женщину, которая с топором в руках гонится за удирающим в одних подштанниках мужем, а за спиной у нее — опрокинутый стол и трупы детей; там можно было увидеть и смерть Юлия Цезаря, и битву при Ватерлоо, и извержение Везувия. Отчет Ленке слушала и Мария Риккль, а выслушав, говорила: хороши эти балаганщики, тащат сюда картины, про которые люди и не ведают, что на них нарисовано, — лучше показали бы дебреценское сражение, когда русские ездили на конях вот здесь, по Рыночной улице, в их доме квартировался граф Рюдигер, а в доме Орбана Киша — сам великий князь (семья Орбана Киша состояла в родстве и с Яблонцаи, и с Лейденфростами), вот что пусть покажут, а не Ватерлоо, она вон и сейчас помнит, как расхаживала девочкой меж офицерами и кивер графа все слезал ей на нос.