Под солнцем Тосканы

Эд кричит снизу:

— Поглядите в окно!

За ночь выпал снег, его как раз хватило, чтобы присыпать листья пальм и выстелить террасы белой пеленой.

— Прекрасно! Включи отопление! — Мои босые ноги просто заледенели.

Я натягиваю футболку, джинсы и туфли и бегу вниз. Парадные двери широко распахнуты, в них вливается морозный свет. Эд лепит снежок, сгребая снег со стола под деревьями. Я отскакиваю, и снежок приземляется в холле. Эшли и Джесс ещё спят. Мы несём свой кофе к стенке на террасе, смахиваем с неё снег и смотрим, как туман под нами движется, словно переливающееся море. Снег на Рождество!

Возможно ли столько счастья? Это я в душе спрашиваю сама себя. Не спустятся ли боги и не конфискуют ли здоровье, веселье, светлые ожидания? Или меня одолевают старые страхи? Мой отец умер в канун сочельника, когда мне было четырнадцать лет. День похорон выдался дождливым, таким дождливым, что гроб плавал, когда его опустили в землю. Моё розовое тюлевое рождественское танцевальное платье так и осталось висеть за дверцей платяного шкафа. Или моё беспокойство — проявление общей праздничной меланхолии, о которой ежегодно пишут все газеты? Когда моя дочь была ребёнком, я старалась сделать каждое наше Рождество запоминающимся. Несколько раз я встречала Рождество в одиночестве. Однажды даже позволила себе напиться до бесчувствия, но, в любом случае, это радостный праздник, и люди всегда связывают с ним свои сокровенные надежды и чаяния.

После завтрака мы зажигаем костёр и распаковываем подарки. Постепенно вокруг ёлки их скапливается целая куча. В наши планы не входило покупать столько подарков, но, проведя день во Флоренции, мы вдохновились и накупили мыла, записных книжек, свитеров, шоколада. Один из наших подарков — сковорода для жарения каштанов, которую мы тут же пустили в дело. В четыре часа мы собираемся у Фенеллы и Питера и принесём им жареные каштаны в красном вине. Мы делаем длинный тонкий разрез на каждом каштане, трясём их над углями не дольше десяти минут, потом решаем пожертвовать ногтями и счищаем с них скорлупу. Возможно, благодаря своей свежести каштаны легко раскалываются, обнажая пухлый жареный орех. В работе участвуют все, так что мы мигом состряпываем двух цесарок и деревенский яблочный пирог. Готовится он так: на разделочной доске раскатывается большой круглый пласт сдобного теста, фрукты нарезаются, перемешиваются с маслом и сахаром и раскладываются в центре круга вместе с жареным фундуком. Потом надо небрежно защипать края этого круглого пласта, вот, собственно, и всё. Наша повариха Уилли Белл гордилась бы тем, как я видоизменила её подливку из сметаны. К соку, оставшемуся на сковороде после цесарок, я добавляю соус бешамель и нарубленные жареные каштаны. Я хочу, чтобы каштаны были в каждом блюде. Фенелла готовит жареную свинину и кукурузную кашу, Элизабет принесёт салат, а Макс ответствен за другой салат и за десерт. Мы могли бы попоститься перед таким пиром, но съедаем лёгкий ланч — лазанью из лесных грибов. Прогулка на Рождество — давняя традиция, по крайней мере для Эшли и меня. Эд и я ещё не сказали ей с Джессом, куда их поведём.

Мы доезжаем до конца дороги, проходящей возле нашего дома, и выходим из машины у начала неширокой тропы. Мы обнаружили эту тропу случайно. Пойдя по ней, мы сделали фантастическое открытие. Это была замечательная прогулка, и мы тогда решили прийти сюда ещё раз, в Рождество. Тут течёт вода, хотя летом её не было. Из расселины неожиданно вырывается поток и разливается по дороге. Мы приходим к водопаду, потом оказываемся в лесу, где растут огромные старые каштаны и сосны. В лесу мы видим несколько участков снега, а выше, вдали, снега ещё больше. Воздух очень влажный, пахнет мокрыми сосновыми иголками. Мы проходим к тому месту, где булыжники уложены встык. «Посмотрите, — говорит Эшли, — тропинка расширяется по мере подъёма». Мы стоим на римской дороге. Мы ни разу не добрались до её конца, но Беппе, знающий её с детства, говорил, что она поднимается на вершину горы Сант-Эджидио, а это в двадцати километрах отсюда. Римские дороги не изгибаются и не кружат, они идут по прямой до самого верха. Колесницы были лёгкими, и римские геодезисты, похоже, руководствовались самым коротким расстоянием между двумя точками. Я читала, что дорожное полотно некоторых римских дорог уходит вглубь на три с половиной метра. Мы ищем указатели расстояния, но они исчезли. Под нами лежит Кортона, а ниже города долина и горизонт кажутся сверкающими, как отполированные. Вдалеке мы видим горы, которых раньше не видели, и города на холмах. Вершины Синалунга, Монтепульчиано и Монте-Сан-Савино поднимаются резко вверх, как три корабля, плывущих на фоне неба. Распутан последний узелок моего беспокойства. Я начинаю мурлыкать: «Я видела три корабля, приплывших в день Рождества, утром в день Рождества». На тропу перед нами выскакивает рыжая лиса. Она вертит во все стороны пушистым хвостом, а заметив нас, скрывается в лесу.

Дорога к дому Фенеллы и Питера и летом-то труднопроходима, теперь же мы везём кастрюли и подносы и стараемся ничего не опрокинуть на колени друг другу. Бедная подвеска нашего «твинго»! Мы переправляемся через несколько потоков и чуть не застреваем в размыве размером с канаву. Когда мы приезжаем, все уже пьют красное вино у камина. Этот дом — один из самых великолепных, по мнению местных жителей. Гостиная, бывший амбар, поднимается на два этажа. Огромная комната заполнена коллекцией предметов антиквариата, коврами и другими сокровищами. Однако такое большое помещение непросто нагреть, и мы располагаемся на больших софах в бывшей кухне, где камин достаточно велик. В первом этаже на столе стоят ветки сосны и красные свечи. Фенелла наливает на разделочную доску жидкую поленту. Эд нарезает цесарок, Питер — сочное жаркое. Мы кладём еду себе на тарелки. Фенелла съездила в Монтепульчиано и привезла свое любимое «Вино нобиле». «За отсутствующих друзей», — предлагает тост хозяйка. «За поленту!» — присоединяется к ней Эд. Наша небольшая эмигрантская компания веселится от души.

По пути домой мы останавливаемся в городе выпить кофе. Мы предполагаем, что улицы в рождественскую ночь, в девять вечера, будут пустынными, но на самом деле весь город высыпал на улицу, независимо от возраста. Люди гуляют и общаются.

— Ну, Джесс, — говорю я, — будь объективен. Ты здесь новый человек, так что скажи мне, это моя иллюзия — или вправду это самый божественный город на свете?

Он тут же отвечает:

— Город исключительно хорош, первый класс.

Мы ходим от церкви к церкви, рассматриваем сцены рождения Христа. Напоминания о Его рождении повсюду. Пусть я считаю себя язычницей, но думаю: как кстати метафора «рождение» под конец года, конец тёмный и мёртвый. Один крик младенца в сырой соломе — и смерти нет. У ребёнка в каждой сцене — светлый нимб вокруг головы. Солнце направляется в сторону небесного экватора. Осталось сделать один шаг, и мы на повороте к свету. Эта беспокойная тяга в такое время года, может быть, и есть проявление желания снова обрести свой собственный свет. Я читала, что тело содержит минералы в той же пропорции, что и земля: процентное содержание цинка и натрия в земле как и в человеческих телах. Может быть, каждому телу присуще желание имитировать тягу земли к перерождению?

Все церкви Кортоны демонстрируют свои presepi — ясли, сцены рождения. В некоторых воспроизведены сложные картины из восковых и деревянных моделей с разработанной архитектурой и костюмами. Одна колыбель изготовлена из палочек от мороженого. В экспозиции яслей, изображенных учениками средней школы, мы увидели трогательные детские варианты. Большинство традиционны, с небольшими куколками, деревьями из веточек и прудами из ручных зеркал, но одно нас удивило. Паоло Алунни, десяти лет, — истинный наследник футуристов, с их пристрастием к механике и механической энергии. Его ясли — хлев, люди и животные — изготовлены исключительно из ключей. Ключи, из которых сделаны животные, расположены горизонтально, и сразу ясно, кто тут овцы, а кто коровы. Люди стоят вертикально, за исключением одного прелестного маленького ключика, как от книжки-календаря, который изображает младенца Иисуса. Крышу хлева автор изготовил из обложки книги. Мрачное и эффектное зрелище — поразительное произведение искусства среди всех остальных серьёзных проектов.