Преданное сердце

– У меня голова раскалывается, – сказал Манни. – А у тебя?

– Раскалывается, – ответил я.

Когда час спустя мы входили в наш дом, Манни спросил:

– Помнишь, что я говорил про Париж? По-моему, совсем неплохая идея.

– Совсем неплохая. Я поговорю с Эрикой.

Эрика сначала отнекивалась, говоря, что никак не может оставить на неделю работу, но потом Майк дал ей отпуск, Юрген сказал, что поживет с отцом, и она с радостью согласилась. Она никогда не была в Париже и, начитавшись всяких путеводителей, пришла в такое возбуждение, что очень скоро заразила им и меня. Единственное, из-за чего я беспокоился, были деньги – надолго ли их у меня хватит, – но тут помог счастливый случай.

Когда Скотт Вудфилд провожал меня на вокзале во Франкфурте, я никак не думал, что снова с ним встречусь, как вдруг однажды, в середине ноября, он позвонил и сказал, что собирается посетить самый злачный город в Европе. В первое же утро после своего приезда, прежде чем отправиться на поиски злачных мест, он сообщил нам последние новости о полковнике Коббе.

– Вы все, ребята, – начал он, – отбарабанили срок в лагере «Кэссиди». Слышали, в какую историю вляпался Кобб? Ну, так я вам расскажу. Он ведь, как известно, помешан на спорте, а в разведке – ни в зуб ногой. Помните шкаф с кубками? Он раньше стоял в штабном здании, у самого входа. Кубков там было штук сто, не меньше. Ну так вот, сижу я как-то в начале июля в редакторском отделе, выжатый как лимон. Накануне отыграл два матча подряд, а ночью ходил в караул. А сегодня новый матч. Так что ж мне теперь, работать? Ищи дурака! Тут я смотрю перед собой и вижу – как вы думаете, что? Протокол допроса одного источника. Он к нам перебежал из Познани еще в апреле, а допросили его неделю спустя. И что же сообщает источник? Он сообщает, что в Познани ожидаются беспорядки, и при этом приводит все данные: кто, что, почему, где и когда. Показываю я этот протокол другим редакторам, а они мне: ну и что такого, это уже четвертый такой за неделю. Ну, я его редактирую, потом получаю еще парочку похожих бумажек. К середине июля все это доставляется в Пентагон, и там наконец узнают то, что мы узнали в апреле: что в Познани ожидается восстание, скорее всего, в июне. В Пентагоне читают и глазам своим не верят. Натурально, шлют нам депешу: вы что там все, с ума посходили? Узнаете обо всех этих волнениях на шесть недель раньше, а нам сообщаете через две недели после того, как они уже кончились. В чем дело? Дело-то, конечно, в том, что мы целыми днями играли в бейсбол, а по ночам ходили в караул, но не может же полковник Кобб так ответить, поэтому он отписывает что-то насчет оперативных задач, отнимающих у сотрудников массу времени. На следующий день он распоряжается перенести шкаф с кубками от входа в штаб к дверям своего кабинета. Ну, ладно. Наступает сентябрь. Бейсбольный сезон заканчивается, так что можно будет начинать подготовку к будущим играм. Начинается футбольный сезон. Удастся ли нам выиграть все матчи всухую? Просто пройти сезон без поражений – этого уже мало. Тут в лагерь начинают толпами прибывать венгры. Сообщают, что в Венгрии намечается целая революция, знают, где хранится оружие, и вообще все – кто, что, почему, где и когда. Мы их спрашиваем: как считаете, получится? Они отвечают, что не знают, но рвутся в бой. Готовы на все – лишь бы скинуть с себя этих русских. Допрашиваем мы их в сентябре, а протоколы Пентагон получает в ноябре – аккурат через неделю после того, как русские занимают Будапешт. И опять там не верят своим глазам, и опять шлют депешу: вы что, ребята? Знаете о революции за месяц, а нам сообщаете через неделю после того, как все кончено. В чем дело? А дело в том, что мы целыми днями играли в футбол, а по ночам ходили в караул. Но полковник Кобб снова не может так ответить, и опять он отписывает что-то насчет оперативных задач, отнимающих у сотрудников массу времени. И на следующий день шкаф с кубками переезжает в его кабинет, так что теперь он может любоваться ими с утра до ночи.

Поскольку, как сказал Скотт, мы все отбарабанили срок в лагере «Кэссиди», этот рассказ ни у кого не вызвал удивления. Странно было скорее то, что проколы вообще дошли до Вашингтона, пусть даже и с опозданием. Но один сюрприз у Скотта все-таки был. Уже собравшись в поход по злачным местам, он дал мне какой-то конверт и сказал:

– Это от Савицкого. Он просил передать тебе, что целый год его мучала совесть. Сказал, что в прошлый раз он кое-что от тебя утаил, но что ты его поймешь.

Открыв конверт, я обнаружил там две тысячи марок – сумму, достаточную для того, чтобы нам с Эрикой роскошно пожить в Париже.

Документы на увольнение из армии Манни должен был оформить в Берлине, а потом они с Симоной собирались поехать на машине через Восточную Германию во Франкфурт. Мне же как рядовому разведки полагалось ехать только служебным поездом. Манни, наверно, мог бы захватить и Эрику, но было бы совсем неплохо, если б она могла поехать вместе со мной. Попытка – не пытка, и я решил спросить у Вильямса, можно ли это устроить. У Вильямса с его Ирмгард время от времени случались размолвки, и тогда он ночевал в нашем доме. В такие дни, чтобы поднять у него настроение, я готовил ему завтрак. Однажды утром, когда Вильямс готовился приняться за яичницу, я изложил ему свою просьбу.

– Устроить твоей девушке проезд в служебном поезде? – спросил Вильямс. – И как же, ты думаешь, я это сделаю?

– Не знаю.

– А ты знаешь, что мне будет, если до полковника Фокса дойдет, что я подделываю проездные документы?

– Будет неприятность.

Некоторое время Вильямс сосредоточенно жевал, о чем-то размышляя.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что все дело в месте?

– Что ты имеешь в виду?

– Вот, скажем, мы с тобой живем душа в душу, ты мне готовишь завтрак, и вообще. Но все это потому, что мы тут, а не в Штатах. А как было бы в Штатах – ты никогда не думал?

– Да так же, по-моему.

– Может, и так же – если бы мы были в армии. А если нет?

– У меня с неграми всегда были хорошие отношения.

– Э, все белые так говорят. А потом отказываются ходить с нами в одну школу. Слушай, только честно, что ты думаешь об интеграции?

Вот уж не гадал, что разговор о билете для Эрики обернется таким образом!

– Думаю, что интеграция обязательно будет.

– Но тебе этого не хочется, а?

– Да нет, почему же.

– Нет, скажи, что ты имеешь против интеграции?

– Ну, некоторые считают, что у всех должно быть право на собственные традиции – африканские, европейские – неважно какие.

– Африканские? Да разве негритята в Алабаме знают хоть что-то про Африку? Они там в жизни не были и в жизни туда не поедут. Это такие же американцы, как все остальные.

– Возможно, у них другие традиции.

– Какие такие традиции? Ты что, боишься, что они начнут бить в там-там в классе или качаться на ветках?

– Нет.

– Что ж тогда белых и черных не пускают вместе учиться?

– Некоторые считают, что они разные.

– Ты хочешь сказать, что негритянские дети слишком тупы, чтобы учиться?

– Нет, просто они учатся по-другому.

– Если они такие тупые, тогда все просто.

– Не понял.

– Вытурить их из школы – вот и весь разговор.

– А если вытурить придется многих?

– Это уже их проблемы.

– Если негритянских детей начать гнать из школ, встанут на дыбы и министерство юстиции, и "Нью-Йорк таймс".

– Похоже, что так.

Вильямс еще немного поразмышлял, потом сказал:

– Спасибо за завтрак. А билет твоей девчонке я устрою.

И действительно устроил. В качестве благодарности я преподнес ему бутылку виски, но Вильямс отказался ее взять.

– Ты много чего для меня сделал, теперь моя очередь. – В последнее время он выглядел грустным, но я считал, что это из-за очередной ссоры с Ирмгард. Сейчас, видно, он решил рассказать мне о наболевшем. – Знаешь, чего я больше всего боюсь? Вернуться в Штаты. Здесь я жил три года как человек, а через месяц снова стану черномазым.