Труды и дни мистера Норриса

— Шмидт приходил.

Если бы неловкий спиннингист смахнул у Артура с головы парик, даже и тогда на его лице вряд ли появилось бы столь явное выражение испуга:

— Уильям, прошу вас, начните с самого худшего. Только не тяните ради бога. Когда он приходил? Вы сами с ним говорили? И что он сказал?

— Он ведь пытается вас шантажировать, правда?

Артур бросил в мою сторону быстрый взгляд:

— Он сам вам это сказал?

— Трудно было понять его иначе. Он сказал, что уже писал к вам и что если вы до конца этой недели не сделаете так, как он хочет, начнутся неприятности.

— Что, прямо так и сказал? О господи…

— Почему бы вам раньше не рассказать мне о том, что вы получили от него письмо, — с упреком сказал я.

— Я понимаю, мальчик мой, все я понимаю, — Артур был само отчаяние. — У меня последние две недели буквально на языке вертелось. Но знаете ли, не хотел вас без причины беспокоить. Все надеялся, что, может быть, как-нибудь да пронесет.

— Ладно, Артур, давайте начистоту: знает Шмидт о вас что-нибудь такое, что действительно может обернуться для вас серьезными неприятностями?

Все это время он нервно мерил шагами комнату — и тут вдруг опустился на стул и принялся рассматривать носки своих гамаш: безутешная фигура, по-домашнему, в сорочке.

— Да, Уильям, — произнес он тихим, извиняющимся голосом. — Боюсь, что знает.

— Какого рода эта информация?

— Право же, я… я не думаю, что даже вам я стал бы раскрывать детали моего прискорбного прошлого.

— Меня не интересуют детали. Единственное, что я хочу знать: может ли Шмидт каким-либо образом подвести вас под уголовную статью?

Артур подумал с минуту, глубокомысленно потирая подбородок:

— Не думаю, чтобы он на такое осмелился. Пожалуй, нет.

— А я бы на вашем месте не был в этом так уверен, — сказал я. — Мне показалось, что дела у него идут, мягко говоря, не самым лучшим образом. Что положение у него попросту отчаянное. И вид у него был такой, как будто он всерьез недоедает.

Артур снова вскочил и принялся бегать по комнате мелкими тревожными шажками.

— Давайте не будем впадать в панику, Уильям. Давайте сядем вместе и все хорошенько обдумаем.

— Вы не первый день знакомы со Шмидтом; как вам кажется, если вы заплатите ему разом хорошего отступного за то, чтобы он оставил вас в покое, он угомонится?

Артур ни секунды не колебался:

— Даже и не подумает. Это его, кровопийцу, только раззадорит… О боже мой, боже мой!

— А если вам взять и уехать из Германии, насовсем? Он сможет вас отыскать?

Артур, который уже воздел было в беспредельном отчаянии руки горе, вдруг замер:

— Пожалуй, что и нет… да нет же, наверняка не сможет, — и тут же испуганно посмотрел на меня. — Вы что, действительно считаете, что мне стоит уехать?

— И разом решить все проблемы. А что, есть какие-то альтернативы?

— Я таковых не вижу. Совершенно.

— Вот и я — то же самое.

Артур безнадежно повел плечами:

— Да-да, мой милый мальчик. Вам легко говорить. Но деньги — откуда взять денег?

— А мне казалось, что вы идете в гору, — я изобразил на лице легкое удивление. Артур как-то ненавязчиво отвел взгляд, стараясь не встречаться со мной глазами:

— Только при определенных условиях.

— Вы имеете в виду, что можете заработать денег только здесь, в Германии?

— Н-ну, по большей части…

Этот допрос был ему явно не по вкусу, он уже начал проявлять признаки нетерпения. А я уже не мог противиться искушению и забросил удочку наугад:

— Но вам же платят ваши парижские друзья?

Я попал в самое яблочко. В мошеннических глазках Артура загорелся тревожный огонек — но не более того. Может быть, он давно был готов к подобному вопросу:

— Дорогой мой Уильям, я понятия не имею, о чем идет речь.

Я усмехнулся:

— Ладно, Артур, бог с вами. Это не мое дело. Я всего лишь пытаюсь вам помочь — как могу.

— Это, конечно, очень благородно с вашей стороны, мой дорогой мальчик, — вздохнул Артур. — Так это все сложно; так некстати…

— Во всяком случае, в одном мы можем быть совершенно уверены… Лучшее, что вы сейчас можете сделать, — это выслать Шмидту некоторую сумму, чтобы выиграть время. Сколько он хочет?

— Сотню, — выдавил из себя Артур, — прямо сейчас. И потом по пятьдесят в неделю.

— А он нахал. Как вам кажется, вы сможете найти полтораста марок?

— В случае крайней необходимости — наверное, да. Но так это, знаете ли, против шерсти.

— Я понимаю. Но в конечном счете это позволит вам сэкономить в десять раз б о льшую сумму. Что я предлагаю: вы высылаете ему полторы сотни и письмо, в котором обещаете заплатить оставшуюся часть суммы к первому января…

— Но послушайте, Уильям…

— Погодите минуту. Тем временем вы сможете устроить свой отъезд из Германии — не позже конца декабря. Это даст вам три недели форы. Если вы сейчас согласитесь платить по первому его требованию, он не станет вас беспокоить до начала нового года. Он будет уверен в том, что вы у него на крючке.

— Да. Я думаю, вы правы. Мне придется приучить себя к этой мысли. Все это так неожиданно.

Артуром овладела внезапная вспышка возмущения:

— Экая ведь гнусная гадина! Если когда-нибудь мне представится возможность разделаться с ним раз и навсегда…

— Не стоит беспокоиться. Рано или поздно он сам себе сломает шею. Сейчас же самая главная проблема — где найти денег на ваш отъезд? Занять вам, вероятнее всего, не у кого?

Но Артур уже напал на другую какую-то мысль:

— Как-нибудь, но я из этой передряги непременно выпутаюсь, — тон у него стал значительно энергичнее. — Дайте мне только время подумать.

Пока Артур думал, прошла неделя. Погода ничуть не улучшилась. И настроение от этих тусклых, гаснувших, едва успев начаться, дней у всех у нас складывалось препаршивое. Фройляйн Шрёдер жаловалась на боли в спине. У Артура пошаливала печень. Ученики у меня, как на подбор, пошли безалаберные и глупые. Я чувствовал себя не в своей тарелке и срывался по пустякам. Меня уже тошнило от нашей убогой квартиры, от голого, облупленного фасада напротив, от промозглых улиц, от затхлого, шумного ресторанчика, в который мы ходили, чтобы съесть дешевый комплексный ужин: пережаренное мясо, неизменную кислую капусту, суп.

— Бог ты мой, — воскликнул я как-то вечером, обращаясь к Артуру, — чего бы я только не дал, чтобы на пару дней вырваться из этой берлинской дыры!

Артур, который задумчиво и отрешенно ковырял в зубах, внимательно на меня посмотрел. И к немалому моему удивлению, явно вознамерился помочь мне развеяться:

— Должен вам заметить, Уильям, я и сам обратил внимание, что как-то вы в последнее время утратили свойственную вам жизнерадостность. И вид у вас, знаете ли, какой-то бледный.

— Неужели?

— Боюсь, что вы стали слишком много работать. Просиживаете целыми днями в квартире. Такому молодому человеку, как вы, нужны физические нагрузки, нужен свежий воздух.

Я улыбнулся: его заботливость позабавила меня и даже немного заинтриговала:

— Знаете, Артур, вы сейчас говорите, ни дать ни взять, как мой домашний доктор.

— Дорогой мой мальчик, — он сделал вид, что немного обижен, — зачем же поднимать на смех мою, самую искреннюю, смею заметить, заботу о вашем здоровье? В конце концов, по возрасту я вполне гожусь вам в отцы. На мой взгляд, это достаточное основание для того, чтобы время от времени я чувствовал себя in loco parentis. [44]

— Прошу прощения, папочка.

Артур улыбнулся, с некоторым, впрочем, усилием. Я реагировал не так, как следовало бы. Он никак не мог найти повода затронуть тему, которая явно вертелась у него на языке, — какой бы эта тема ни была. Немного поколебавшись, он попробовал еще раз:

— А скажите-ка, Уильям, не приходилось ли вам, как человеку, наклонному к путешествиям, бывать в Швейцарии?

— Был грех. Провел как-то раз три месяца в одном женевском pension,пытался учить французский.