Янтарная ночь
Янтарная ночь читать книгу онлайн
Роман французской писательницы Сильви Жермен (род. 1954) «Янтарная Ночь» (1987), являющийся продолжением «Книги ночей» («Амфора», 1999), вполне может рассматриваться как самостоятельное произведение. История послевоенного поколения семьи Пеньелей приобретает здесь звучание вневременной эпопеи.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Янтарная Ночь — Огненный Ветер шагал по городу, как по колдовской книге, исполненной неистовства и дивного забвения. Он не имел памяти, не верил в ответственность, плевал на историю и ничуть не любил людей.
Не любил людей. Человеческое существо лишь интриговало его. Он видел в человеке животное, только наполовину оторвавшееся от своей изначальной животности, наполовину вылезшее из земли и грязи. Животное, ставшее в результате этой незавершенной мутации монстром — с акульим брюхом, с магическим половым органом-тотемом, с непредсказуемым, то нежным, то жестоким сердцем единорога, и причудливо вытянутой к безднам неба шеей.
Именно эта неудавшаяся мутация и завораживала его. От какого же темного совокупления произошел этот странный отпрыск — человек? Был ли он следствием блуда между скотами и богами, или между богами и стихиями? Или же возник в результате таинственной и варварской любовной борьбы, вдруг вспыхнувшей в недрах самой ночи?
Человеческое существо было всего лишь натеком в пещерах ночи, злокачественной опухолью, возникшей и разросшейся в пустоте.
Вначале была Тьма, и эта Тьма заключала в хаосе своей черной утробы Горнюю Ночь и Дольний Мрак. Одно разорвало другое, осеменило своим желанием, яростью и криком.
Вначале была Тьма. Она никогда не начиналась, и начиналась постоянно — до бесконечности. В конце будет Тьма. Конец, который здесь всегда, во веки веков.
В ту пору Янтарная Ночь — Огненный Ветер страстно увлекся античными мифами, повествующими о рождении, жизни и битвах богов, а также пространными эпическими сказаниями о приключениях людей-героев. «Теогонию» Гесиода он предпочитал Библии, а Гомера — любой книге по истории. Лютые битвы титанов, циклопов, гекатонхейров, эринний и гигантов воодушевляли его гораздо больше, чем исход из Египта или войны, затевавшиеся разными народами на протяжении веков. Это предпочтение простиралось вплоть до последнерожденного из титанов, Хроноса, но с воцарением Зевса, учредившего правление Олимпийцев, в котором уже проявились некоторые зачатки противных ему порядка и ясности, интерес его пропадал.
Хронос же был Бунтарь, Обманщик, Буян. Тот, кто оскопил своего слишком властного отца кремневым серпом, потом запихал своих братьев обратно в кромешную утробу матери. Тот, кто совокупился со своей сестрой Реей, а шестерых зачатых от него детей пожрал.
Рея — он был очарован этим звучным именем, твердил его порой в часы долгих прогулок, словно заклинание. Время истории и вправду было очень таинственным, как говорил Жасмен; но для Жасмена это означало, что ответственность каждого оказывалась непомерной, ибо, по его словам, «эта ответственность столь велика, что всех нас связывает друг с другом, и не только в настоящем, но также в прошлом и будущем. Мы современники и наших предков, и самых отдаленных потомков». Янтарная же Ночь чувствовал себя современником лишь титанов.
Он повесил на стене своей комнаты репродукцию картины Гойи — огромный, уродливый Хронос, выступая из полутьмы, раздирает тело одного из своих детей. Это одеревенелое тело, схваченное плотоядным отцом, завораживало его; безглавое, с наполовину оторванными руками, но с еще целыми ягодицами, бедрами и ногами, которые, казалось, принадлежали кому-то живому. Ягодицы округлые, чуть полноватые, окутанные тенью, занимали центр полотна. Женские ягодицы. Янтарная Ночь решил, что они принадлежат Деметре, будущей матери Персефоны, царицы Ада и повелительницы мертвых.
Рея, сестра, познанная и оплодотворенная братом. Деметра, дочь, пожранная отцом. Нагая дочь, вздымающая огрызок одной из своих прекрасных рук, словно факел, прямо к зияющей пасти отца — отца с вытаращенными глазами и гривой, подобной потоку белых языков пламени. Вечерами он подолгу созерцал этот чудовищно прекрасный образ, ночами грезил об этом теле — женском теле с отгрызенными руками, с округлыми ягодицами — полушариями нежной глины, бесконечно разминаемой его желанием. Рея, Деметра, Полина, Баладина — эти лица и имена смешивались в его грезах. Себе он виделся Хроносом, низвергающим своего брата Жан-Батиста в огромное гулкое чрево, похожее на лиловый, покрытый язвами барабан; виделся себе Хроносом, рвущим зубами на куски тело Полины, своей матери-предательницы, откусывающим ей голову, плечи, груди. Виделся себе Хроносом, отсекающим член своего собаки-отца, Без-ума-от-Нее. Виделся себе Хроносом, обрушивающимся на легкое тело Баладины, впиваясь руками в ее ягодицы, укореняясь в ней членом.
Нет, не о себе он грезил, и даже не сам он грезил, это плоть грезила в нем, терзаясь нестерпимым желанием.
Но вскоре он сбежал из своей комнаты, забыл этот образ. Он перестал ночевать дома с того дня, как узнал Нелли. Она стала его первой любовницей. Ей было двадцать лет, круглым счетом, таким же круглым, как и ее восхитительные ягодицы. Лицо у нее было скорее некрасиво; столкнувшись с ней на улице, он бы не обратил на нее внимания. Однако повстречал он ее именно на улице, но со спины. Он заметил эти ягодицы, поскольку она шла впереди. В тот день на ней была очень узкая, облегающая юбка из атласистой фиолетовой ткани, открывавшая ноги чуть выше колен. Он шел за ней всю дорогу, припав глазами к этим литым ягодицам, завороженный их ритмичным колыханием и неуловимой игрой света на атласистой ткани. В конце концов он заговорил с ней — в магазинчике грампластинок на авеню Терн, куда она зашла. Подошел, очень мягко взял из ее рук пластинку, которую она только что достала из ячейки, заплатил за нее к кассе и вручил ей. «Я бы охотно ее послушал, — сказал он с обаятельной улыбкой, — но у меня нет проигрывателя». Сочиненный на ходу сценарий, в котором простодушия было не меньше, чем блефа, сработал. Польщенная девица в знак благодарности предложила послушать пластинку у нее. Меньше, чем через час, Янтарная Ночь — Огненный Ветер потерял девственность под аккомпанемент «Фантазий» Шумана, которые девица взяла по совершеннейшему недоразумению, войдя в магазин за последним альбомом Элвиса Пресли.
Их связь длилась около года. Он никогда не был влюблен в нее. Днем каждый уходил по своим делам: она — на работу, он — шататься по городу. Он никогда не задавал ей вопросов, не интересовался ее внешней жизнью. О себе самом, о своем прошлом, о своих занятиях он лгал — из игры, из безразличия. Лгал обо всем, кроме своих чувств — «Я не люблю тебя, Нелли, ты же знаешь, я люблю только твой зад. Он мне ужасно нравится». Он говорил это безо всякого цинизма, даже мило, и каждый раз заключал свое признание в нелюбви обаятельной улыбкой. Она никогда не отвечала на эти грубые признания. Впрочем, она ничего и не просила и, казалось, ничего не ждала от него. Брала ровно столько, сколько он мог дать ей, — его сияющую юностью улыбку и его желание. Но порой в ее глазах проскальзывало странное выражение, вдруг омраченное сомнением и тоской. Он никогда не замечал этих взглядов, никогда даже по-настоящему не приглядывался к ее глазам. Ему было достаточно ее ягодиц, ляжек, бедер Деметры — девы, проглоченной Хроносом, поглощенной этим огромным и черным зевом безумия. Он любил брать ее сзади, держась за ее бедра, прижиматься животом к ягодицам с нежной, теплой кожей, утопая в слепом наслаждении. Тогда он вновь обретал на миг ту смутную, восторженную и всесильную радость, которую испытывал ребенком в сумрачных логовищах, где царил мятежным и одиноким Принцем.
Он бросил ее, как только она навязала ему свое лицо, свой взгляд, свое существо. Это было летним вечером, в дождь. В один из тех грозовых ливней, которые за несколько секунд промывают небо, улицы, деревья, и тотчас уходят, оставив повсюду яркий льдистый свет, подобный блеску голубовато-серого атласа. Когда дождь прекратился, Нелли распахнула окно и склонилась над струящейся улицей, чтобы вдохнуть наконец-то посвежевшего воздуха, затем повернулась к Янтарной Ночи — Огненному Ветру и, прикрыв глаза руками, вдруг спросила игриво: «А какого цвета мои глаза? Хоть это ты знаешь?» Нет, он не знал. Не смог бы даже сказать, светлые они у нее или темные. Он промолчал. Она упрямо ждала, прикрывшись ладонями. В конце концов он брякнул наугад: «Карие». Она убрала руки с лица, на котором вдруг появилось очень суровое, почти яростное выражение. Глаза, смотревшие на него в упор, были в точности того же цвета, что и небо, по которому недавно прошел ливень. Цвета кровельного шифера. Можно было подумать, что она оторвала два маленьких кусочка неба меж крыш и приложила к глазам. Он почувствовал смущение, стало как-то не по себе. Он видел ее впервые. У нее было напряженное лицо, с легкой припухлостью на губах и веках, словно она вот-вот закричит или заплачет. Он решительно не находил слов, чтобы преодолеть это внезапно обрушившееся на них молчание. Закравшееся в него чувство замешательства вдруг обернулось приступом гнева. Все произошло помимо его рассудка и воли — этот неприкрытый, пронзительный взгляд, брошенный ему прямо в лицо, был словно пощечина; этот голубой взгляд, неожиданно брошенный ему прямо в сердце, был словно вызов, словно упрек, — и во всем его теле вскипела ярость, ненависть вдруг обожгла ему нервы. Чего она хотела, чего ждала от него? Благодарности, извинений, признания в любви? Пусть катится к черту, да! Желая затронуть в нем человеческое, она угодила в самую темную, звериную суть и разбудила в его одичалом — больше чем когда-либо — сердце неистовую злобу. Его охватило жгучее желание отхлестать ее по лицу, сорвать ей лицо, словно кусок обоев со стены, растворить голубизну ее глаз в кислоте. Задушить, обезглавить. Вышвырнуть голову в окно. Вцепиться зубами, искромсать — голову, плечи, руки. Оставить только ляжки, гладкие ягодицы, полные бедра, круглые колени, горячее лоно. Чтобы окончательно превратить ее в то, чем она всегда была, — в прекрасное безглавое тело, отданное безумию его желания, — в зад Деметры.