Эндшпиль Маккабрея

— Езжайте вон туда, через пустоши, — показала девушка. — Ничем не хуже дороги. А дальше — по костям, когда доедете.

Я попробовал придумать еще одну тему для разговора, но что-то подсказывало мне: собеседница не из болтливых. Да и не успел я подыскать, чем бы ее задержать еще, она уже стегнула арапником под брюхом жеребца и растворилась в мерцающей невнятице пропеченных солнцем скал. Ну что ж, всех не завоюешь. «Повезло ее старому седлу», — подумал я.

Через двадцать минут я доехал до первых костей, о которых она говорила: у еле различимой тропы художественно расположился выбеленный скелет техасского лонгхорна. Затем еще один, и еще — пока я не добрался до огромных ворот в никуда. Сверху на обесцвеченной солнцем поперечине была укреплена огромная, раскрашенная в мексиканском духе резная вывеска с мучающейся Мадонной, а под нею болталась доска с выжженным клеймом этого ранчо — двумя испанскими монетками. Я не понял, шутка ли это, но решил, что если и шутка, то явно не мистера Крампфа.

За воротами дорога стала яснее, бизонова трава — гуще с каждым фарлонгом, и я уже различал ватаги конины, сбившиеся под тополями, — морганы, паломино, аппалузы и еще даже не знаю что. Время от времени к машине сзади и с боков ненароком пристраивались всадники, и когда я наконец подъехал к самой огромной гасиенде, меня сопровождала добрая дюжина облаченных в чарро [137] бандитов. Все делали вид, будто меня здесь нет.

Дом был ошеломляюще прекрасен — сплошь белые колонны и портики, перед ним — лабиринты зеленых лужаек, фонтанов, патио, цветущих агав и юкк. Дверь гаража сама собой откатилась вверх, и я аккуратно вправил в нее «роллс», втиснувшись между «бугатти» и «кордом». Выйдя наружу с чемоданами в руках, я обнаружил, что бандитский конвой растворился, словно по неслышному приказу. На виду остался лишь один нагловатый малец. Он пропищал что-то по-испански, выхватил у меня багаж и ткнул в сторону тенистого патио, куда я и прошествовал манером элегантным, насколько позволяли мне мои измученные брюки.

Я устроился на мраморной скамье, роскошно потянулся и упокоил благодарный взор на скульптурной композиции, полускрытой под зеленой сенью. Одна статуя — более вытертая временем и непогодой, нежели остальные, — оказалась древней и неподвижной дамой. Сложив руки на коленях, она без любопытства взирала на меня. Я вскочил на ноги и поклонился — она принадлежала к тем особам, кому люди всегда бьют поклоны. Дама слегка склонила голову. Я засуетился. Это явно должна быть матушка Крампфа.

— Имею ли я честь обращаться к миссис Крампф? — наконец осведомился я.

— Нет, сударь, — отвечала она мне на безукоризненном английском превосходно вышколенной иностранки. — Вы обращаетесь к графине Греттхайм.

— Прошу прощения, — искренне извинился я, ибо кто из нас, не будучи Крампфом, согласился бы по собственной воле оказаться принятым за него? — А мистер и миссис Крампф дома? — спросил я далее.

— Не могу знать, — невозмутимо ответила дама.

Тема была явно закрыта. Безмолвие растянулось за тот рубеж, на котором я бы осмелился его нарушить. Цель жизни этой дамы, по всей видимости, сводилась к тому, чтобы я ни за что не почувствовал себя комфортно, и она пребывала в отличной форме, будто в самый разгар сезона. «Si extraordinairement distinguee, — как говаривал Малларме, — quand je lui dis bonjour, je me fais toujours 1'effet de lui dire «merde». [138]

Я снова перевел взор на статуи. Там имелась отличная копия Венеры Каллипиги, [139] на чьих прохладных мраморных ягодицах взор мой задержался с благодарностью. Решившись больше не суетиться, я настолько в этом преуспел, что мои натертые солнцем веки начали никнуть сами собой.

— Вас мучает жажда? — спросила вдруг древняя дама.

— Э? О, ну, э-э...

— Тогда почему вы не позвоните служанке?

Ей, суке старой, чертовски хорошо было известно, почему я не звоню служанке. Но в конечном итоге я позвонил, и возникла статная девка в одной из таких блузочек — ну, знаете, на шнурочке, на вытяжном тросе — с высоким стаканом чего-то вкусного.

Прежде чем сделать первый глоток, я вежливо склонился к графине. Это тоже оказалось ошибкой — она одарила меня взором василиска, будто я произнес: «Вздрогнем, дорогуша».

Тут мне пришло в голову назваться, и я назвался; это породило локальную оттепель. Явно это следовало сделать раньше.

— Я теща мистера Крампфа, — ни с того ни с сего сказала она, и безжизненный голос вкупе с бесстрастным лицом лучше прочего передали все ее презрение к людям, носящим фамилию Крампф. Да вообще-то и к тем, кто носит фамилию Маккабрей.

— Вот как, — произнес я лишь с легким намеком на вежливый скептицизм в голосе.

Какое-то время ничего не происходило, помимо того, что я опорожнил высокий стакан чего-то вкусного и собрал в кулак все свое мужество, чтобы позвонить и попросить добавки. Старуха уже записала меня в отребье человечества; с таким же успехом может считать меня пьянчугой.

Позднее в патио прокрался босоногий пеон и побурчал ей что-то на грубом испанском, после чего укрался куда-то снова. Через некоторое время старуха произнесла:

— Уже вернулась моя дочь и желает вас видеть, — и беспрекословно прикрыла пергаментные веки. Меня выставили. Покидая патио, я отчетливо услышал ее голос: — У вас будет время совокупиться с ней разок до ужина, если не будете тянуть резину. — Я замер, точно в спину мне выстрелили. Ч. Маккабрей нечасто не способен найти нужные слова, но в тот момент слов-таки не нашлось. Не открывая глаз, старуха продолжала: — Ее муж не будет возражать, ему плевать на это занятие.

Яснее не стало. Я оставил ее последнюю реплику колыхаться в воздухе, а сам уполз прочь. При входе в дом меня аккуратно перехватила служанка и провела в небольшой покой на первом этаже, весь затканный гобеленами. Я утоп в великолепнейшей софе, что себе только можно вообразить, и попробовал разобраться: то ли у меня солнечный удар, то ли старуха тут — фамильная безумица.

Вас не удивит, мой проницательный читатель, что, когда гобелены раздвинулись, в комнату вступила та самая дева, которую я уже лицезрел верхом на жеребце. Я же, однако, сильно удивился, ибо когда мы с миссис Крампф в последний раз встречались — в Лондоне двумя годами ранее, — она была отвратительной старой кошелкой в рыжем парике и весила стоунов шестнадцать. [140] Никто не предупредил меня, что существует модель поновее.

Вернув на место глаза, вылезшие из орбит, будто колышки для шляп в часовне, я начал было подниматься на ноги, но вышла полная чепуха: ноги у меня, знаете ли, коротковаты, а софа была глубока. Наконец выпрямившись — и довольно-таки разозлившись, — я увидел, что на лице у девушки — такая гримаса, кою иначе как Издевательской Усмешкой и не назовешь. Легко было вообразить у нее в Жемчужных Зубах алую, алую розу.

— Если назовете меня «амиго», — рявкнул я, — я заору.

Девушка воздела бровь, оформленную как чайкино крыло, и улыбка покинула ее лицо.

— Но у меня и не было намерения так... э-э... дерзить,мистер Маккабрей, да и попугайничать за этими мексиканскими дикарями я не желаю. Наряд pistolero valiente [141] — причуда моего чокнутого супруга... — она изумительно брезгливо вправляла в свою речь американские словечки, — ...а пистолеты как-то связаны с комплексом кастрации: мне совершенно не хочется этого понимать, и меня не интересуют ни доктор Фройд, [142] ни его грязный умишко.

Я уже определил ее — венская еврейка. Они самые прелестные женщины в мире и самые умные. Я подтянулся.

— Простите меня, — сказал я. — Прошу вас — давайте начнем заново. Моя фамилия Маккабрей. — Я щелкнул каблуками и склонился над ее рукой; у нее были длинные и красивые пальцы, свойственные ее расе, — и твердые, как гвозди.